Воробьи в Германии

— Я был тогда совсем ещё мальчишкой, — рассказывал господин Н.Н. своей прислуге, которая знать не знала русский язык, но притворялась очень внимательной слушательницей. Мужчина был одет в закрытую, но тёплую одежду в виде черного пиджака, и чистых туфель. На голове была шляпа, которая создавала тень на половине его лица, а одна рука засунута в маленький кармашек серых брюк. Он расслабленно сидел в каком-то португальском ресторанчике, изредка позволяя себе отпивать горячий кофе, — Отец не был со мной в ладах, а матушка каждый день доставала откуда-то билеты на всякую чепуху и уходила с подругами. Не знаю, изменяла ли она отцу или ей просто хотелось находиться подальше от дома, но я прекрасно понимал её. И хотел, чтобы у меня было также — свободно, без излишеств уходишь из места, в котором тебя не любят. Редко в нашем доме кто кому говорил слова любви, мы вообще редко разговаривали, только за столом говорили слугам: «Подай да принеси». Казалось бы, что семья на глазах рушится, но она-то и целой никогда не была, так, жизненной формальностью, — мужчина горестно вздохнул. На глазах постелилась как бы невидимая пелена слез, он продолжил. — В один из дней отец мой тоже достал откуда-то билеты, и не абы куда, а в Германию. Мы тогда трое могли поехать, но матушка, стоило ей сказать краткое «нет», не поехала. У меня же это не сработало, возможно, потому, что тогда я совсем молодым был, и отказ мой звучал для родителя не так твёрдо и привычно, как de maman. И вот мы с ним уже подъезжали к городу Л. у берега Рейна. За всю дорогу наш диалог состоял из моих просьб о том, чтобы не проводить там много времени. Ведь я совсем тогда, и сейчас тоже, не любил этот поэтический простор природы, историко-архитектурные сооружения, о которых мне радостно вещал отец. И лон-лакеев, кстати, тоже. Слишком они иногда были угрюмыми, и мне становилось их жаль, а жалость всегда неприятно отзывается в душе. Она появляется с мыслью о том, что ты не можешь помочь, а за ней следует и тоска. Так, когда я по вглядывался в их уставшие глаза, настроение сразу портилось, — мужчина досадно помотал головой, — Больно было смотреть! Курносая португалка, как уже было сказано, не понимала ни черта. Только вглядывалась в губы, нижняя из которых была чуть в ранках, в серые блестящие глаза с голубизной по краям, в бежево-загорелую кожу, из-за молодости пока что лишённую морщин. Да-да, она точно смотрела сейчас на красивого, худого, прилично одетого молодого человека. Правда красота его становилась менее заметной по мере возрастания печали. Она произнесла по-французски: «Souffrir est un delit» — а потом у неё самой образовались слезинки в углах морщинистых глаз. За это Н.Н. и любил людей больше, чем природу. Природа не говорит, не утешает, она не может грустить, не может плакать и сострадать так, как это делают люди. Она только веселится, если весел ты: поёт радостные птичьи песни, выпускает бабочек и раскрывает бутоны цветов; может от радости запустить в лицо снегом или обмочить дождевой водой. Н.Н. уверен, так было всегда, так есть и так будет до момента, пока природа не поймёт, что человек не может всегда веселиться, всегда петь песни, выпускать бабочек и раскрывать бутоны цветов. Она избавится от него, либо дав безболезненно исчезнуть, либо создав что-то, что превзойдёт его в силе, росте, уме в конце концов. — Мы приехали туда примерно к полудню. Я не буду описывать, какой величавый там был дом, какова была холмиста местность и как далеко находились заброшенные построения, по причине того, что я этого совсем не запомнил. Зато я прекрасно сохранил в памяти людей оттуда: девушки были разодеты в традиционные немецкие расклешённые платья с поясом вокруг талии, некоторые были в фартуках, чаще всего белых, с синими кружевами; ноги у дам были голые с надетыми туфлями, но какая-то особа обязательно надевала белые колготки и красовалась перед толпой приятельниц. Мужчины были в вопросе одежды более снисходительные: достаточно было надеть поверх сюртука жилет, на голову нацепить хулиганскую шляпку, а те, что были по-вежливее надевали штаны с подтяжками. На их лицах редко сползала улыбка, их руки часто находились в карманах, которые можно было заметить только тогда, когда ими пользовались; прически их мне казались совсем непохожими на причёски по всему миру: почти в всех у них они были фигурной формы. При чём фигуры эти не были похожи на те, что изучают в учебниках. Немцы прямо-таки блистали оригинальностью. И, поверьте, мне понравилось это с первого взгляда. Я не находил ничего, похожего на эти наряды. Я стоял в доме, в котором мы должны были поселиться, отец переговаривался с владельцем о недельной цене. Я точно не помню, что тогда произошло между ними, но, видимо, они подружились и вопрос оплаты снизошёл на нет. Так вот, я стоял с сумкой вещей и смотрел наружу. На улице перед тем окном расположился луг с мимо протекающей речкой. Естественным образом там кружили бабочки, прыгали насекомые и во всю резвился ветер, но что было интересно, там гуляло под руку два человека. То были около десяти лет девочка, которая, подражая бабочкам, кружила в воздухе, отрывая от себя чужую руку, и мальчик моего возраста. Я сначала не разглядел их лиц, они были далеко. Но девочка всё время тянулась в сторону противоположного, то есть моего, дома, и что-то высматривала. Парнишка только поворачивал в её сторону голову и, скорее всего, делал замечания. Гуляли они непонятно, вечно куда-то сворачивая и делая неровные круги. Казалось, у них совсем не было цели, они не знали, почему гуляли и вообще находились тут. Обязательно нужно было дождаться, когда они наконец потеряют смысл своей неспешной прогулки и уйду, из-за этого я не мог на них наглядеться. Неожиданно они начали подходить совсем близко к дому, когда я наконец понял: девочка всё это время глядела на цветы, что были на подоконнике, она указывала на них пальцем. Взглянув на окно, и я, и мальчик сначала уставились на эти горшки, а потом подняли одновременно глаза к друг другу. Я заметил его, он — меня. Всё происходило быстро, как бы случайно. — речь господина ускорялась, — Я не знал, как реагировать, и парень с девочкой напротив тоже, но в его глазах я видел расслабленность, спонтанность. В следующую же минуту он мне улыбался широкой, ребяческой улыбкой. Я напрягся, как струна, пока... — рассказчика отвлёк человек с письмом в руках. Раскрыв конверт и пройдясь поверхностно по строкам, на лице господина сначала отразилось недоумение, потом страх, а далее то ли отчаяние, то ли ужас. Немедленно он вскочил, извиняясь перед прислугой и ринулся к выходу. Португалка разочарованно смотрела вслед уходящему, выдыхая тихие слова: — Premier amour.