Воробьи в Германии

Эта церковь в Париже господина Н.Н. немыслимо удивляла. Именно она больше всех возбуждала мужчину всей этой популярностью, сочинявшимися романами, и, конечно же, вкладываемыми в её реставрацию деньгами. Уж кто-кто, а Н.Н. знал ещё десяток подобных сооружений, однако эта стала для публики эталоном. Что было говорит об этом месте: оно, безусловно, огромное, изящное в своем строении, в общих словах — мечта живописца. Внутри были большие, отремонтированные скамейки, «небеса» в виде потолка, света и сводов поражали прихожан. Естественно, в восточной стороне, за алтарём, расположилось распятие Иисуса, тоже большое и грациозное. Здание не вдохновляло господина Н. на молитвы, разговоры со священником о грехах и безбожном обществе, тем более у него не было желания как-либо связывать себя с Богом. В помещении стояла божественная тишина, когда Н.Н. вошел. Пять-шесть человек сидели на скамейках и что-то бормотали себе под нос, сложив руки в молитве. Господин сам не знал, как относится к вере во что-либо. В его голове Бог и природа являлись одним и тем же: создателями всего живого. И то, и то способно создавать разумного человека, храброго пса или маленькую букашку. Они же были виноваты в создании трусов, подлецов, уродов и психов, если верить всем этим словам о всезнающем вездесущем божестве. Так ли это? Ведь любого воспитанного ребёнка можно было превратить в распутного, пьющего человека, а храброго воина можно было сломать прямо на поле боя, когда поражение являлось неизбежным. Он не верил сколько бы его не воспитывал отец, сколько бы наставлений ни делала мать и сколько бы раз его в детстве не водили в церковь. Конечно, он даже в десятилетнем возрасте не осмеливался говорить про свой скептицизм, но в буйном подростковом возрасте он конфликтовал по полной. Его соперниками в споре обычно выступали друзья, незнакомцы, слуги, но родители… Да, он спорил когда-то с отцом. Он точно помнил, как резко и ошеломительно столкнулись их мнения по этой теме, и как горяча была их дискуссия. Тут что-то сжимается внутри мужчины. Комок необъяснимых эмоций снова берёт вверх, на этот раз он стал более громоздким, мощным. Это отдавалось глухим стуком в теле, будто что-то билось о стальные прутья… Господин невозмутимо сел на скамейку, хотя внутри него до сих пор раздавался стук. Он сидел, тупо пялясь то на пол, то уже ненавистные ему разукрашенные «небеса». Прошло какое-то время, церковь каким-то образом опустела, теперь остался только Н. Глазами сидящий искал, чего же такого хотел найти этот ужасный комок, пока не наткнулся на чёрт возьми огромного Иисуса прямо перед ним. — Ты желаешь, чтобы я поведал всё ему? — Н.Н. совсем не стеснялся громкости своего голоса. В нем даже слышались нотки гнева, потому что рассказывать что-либо неодушевленному предмету у него далеко не в привычку, как, впрочем, и не следовать предупреждениям разума. Как бы он не относился к этому чувству, его хотелось слушаться. Вроде как, такое называли интуицией. А что пришлось ещё делать, кроме как вздохнуть полную грудь воздуха, проигнорировать все попытки разума не общаться, фактически, с самим собой и начать с того ненавистного утра. — На завтраке я, отец и некоторые посетители сидели молча, а компания Гагиных во всю шумела на всю столовую. Беспокойство в основном происходило по вине младшей Гагиной — Аси. Рано на рассвете она откуда-то набрала вкусного, свежеиспеченного хлеба, но после перепалки мясника и владельца гостиницы, это, скорее всего, вызвало недовольство у главы семьи. Как выяснилось позже, он запретил им воровать что-либо в этот день. И я видел хотя и спокойное на вид, но грустное по глазам выражение лица Ивана. Эта деятельность приносила ему удовольствие? Так или иначе, мои мысли прервал мой собственный отец. — Почему ты не поймал тех бессовестных воришек? — очевидно, он не понимал, кем были эти «бессовестные воры», — я ответил ему, что их было двое, они разбежались в разные стороны, когда были в людном переулке. — А чего же ты за одним не пошёл? Благое дело бы сделал. — Они были в людном переулке, их одежда была такой, как и у других, я не успел даже обуви их разглядеть, — даже если это была ложь, я говорил её уверенно и немного обиженно, — я никак бы не справился с этим. — Бог послал тебе испытание, сын, — поймать отрекшихся от его заповедей, воровавших у ближнего своего. Следуя правилам, ты бы смог их изловить, но встал на сторону слабости и глупости, упустил возможность показаться перед творцом, — мало того, что он называл Асю и Гагина безбожными, слабыми и глупыми, так меня обвинял в непонятно чем! Я потихоньку закипал. — Это ты мне сказал поймать тех воришек, — я пытался говорить, как можно спокойнее, — Бог мне ничего не давал. Может быть, это он тебе послал испытание, а ты проявил слабость и не побежал за ними с подвернутой ногой? — Ты называешь собственного отца слабаком? — его брови возмущенно опустились, — Бог бы давно наказал тебя за твои слова и твои сомнения в его действиях. Я внутренне понимал, что наш разговор будет вестись в одно русло: Бог бы сказал… Бог бы наказал… Бог бы… Бог… Я терпел обычно эти разговоры с такими высказываниями, но в тот момент это касалось моей чести, чести отца Гагиных, Аси, и Ивана. Я прямо сказал ему: — Если бы он существовал. — Да что ты такое говоришь? — С ударом по столу, он встал. Его возмущению не было конца, словно я ему говорю про конец света, — Ты решил отречься от Бога? В этом захолустном месте? — Если бы не ты, мы бы не сидели в этом «захолустном» месте! — как и он, я тоже не терпел нападков в свою сторону. Внутри меня всё билось, ноги дрожали, а мысли летели из рта с неконтролируемой силой, — Если бы ты заботился обо мне, о матушке, если бы ты тоже слушался тут заповедей Божьих, мы бы тут не оказались на всю неделю! — Я забочусь о вас, о вашем достатке, о нашем благополучии, — его гнев потихоньку затухал, но мой прямо-таки пылало огнём. — Если бы о нас заботился, мы бы не сидели целыми днями за трапезой в глушащей тишине, маменька не уходила бы каждый раз с подругами на спектакли! Поверь мне, никакой достаток не заменил бы простое общение. — Так поди к своим ворам и общайся. Я не буду тебя держать, — когда он стал спокойным, я начал чувствовать себя из-за ничего разозлившимся дураком. Но это ощущение нельзя было отпустить, как когда я общался с Гагиным. Оно не было лёгким, его нельзя было отпустить без появившегося потом стыда. Иными словами, я совсем не хотел уступать отцу. А потому я развернулся, взял со стула пиджак и двинулся к выходу. Мне не волновали взгляды за спиной, не волновало затишье в круге Гагиных, я не замечал никого вокруг, вообще не хотел их видеть. Да чтоб исчез этот мир! Со своими Богами и людьми, которые слушаются каких-то записей из личного дневника сумасшедшего! — К черту всё! — я даже не замечал, как начинаю озвучивать свои мысли. Ноги вели меня по городу. Я быстро переступал ими, пропускал любые нормальные дороги, захаживал в переулки, наводил круги, отчего иногда злился. И на кого? На самого себя, конечно, на свою глупость, на то, что не могу сдерживать свои эмоции. Я даже обвинял себя в плохом дыхании, исходя из того, что так и не догнал Асю и Гагина. Как итог, я забрёл на гору. На ней я как-то нашел маленькую церковь. Иронично, что именно в ней закончился мой путь. Встав у твоего, кстати, распятия, я рассматривал сооружение. Оно явно не похоже на то, где я нахожусь сейчас, наоборот: оно разваленное у входа, с почерневшими скамейками, если так можно было назвать груду досок, бежевые стены его давно посерели. На потолке образовалась огромная дыра с выходом в небо, а ты, вроде как, был цел, но не докрашен. Хоть где-то твой лик всё равно был бы неполноценен. Встав спиной к стене, я устало скатился по ней и сел чистыми штанами на пыльную землю. Всё мне казалось утомительным: и спор с отцом, и быстрая прогулка, мои же мысли. Они ощущались тяжкими, невыносимыми грузами. Моё сердце не успокаивалось после резкой остановки, но то, что билось во мне тогда вечером, с Гагиным, покоилось, не пытаясь выбраться из клетки. Оно устало бороться с прутьями. Но почему же оно билось именно рядом с ним? Что будоражило «это» так сильно в обычном человеке. Да, это был Иван, а что такого? У него были красивые глаза. Да, они были коричневыми, напоминали кору приятно пахнущей сосны, но ведь много людей имели такой же цвет. Его руки были нежные. Согласен, с виду так и было. Бледные, без мозолей, без царапин. У моей мамы они были такими же, когда в детстве он гладила меня по лицу. Вы почти поцеловались в тот вечер! . Такое мало походило на его преимущество, однако тоже было правдой. Он, может быть, сделал это случайно, я не должен сильно волноваться. Его дыхание обдало тебя холодом посреди тёплой комнаты, губы чуть приоткрылись, говоря какие-то слова. Твоя голова, кстати, тоже чуть наклонилась в бок, ты словно сам наклонился к его губам. Да? Неправда! Может быть… Я выдохнул горячий воздух. В церкви было явно холоднее, чем в гостинице, ещё было очень светло из-за дыры в потолке. Однако я отсиживался в теньке, обдавая свои руки дыханием и старался ни о чем не думать. Как тут у входа послышалось шарканье. Взглянув туда, я завидел одну из собак, которую мы кормили вчера колбасой. На удивление она рычала на меня и скалилась. Медленно она подходила ко мне, как хищник на добычу. Что ей надо было от меня? Я снова ощутил страх. Нет, не ужас, я всё-таки видел выход, куда можно было от неё убежать, даже видел высокую колонну, чтобы залезть. Но что бы я делал потом? Сидел бы и ждал, когда она выдохнется? Бежал, пока бы она не догнала меня и не накинулась своей пастью? Признаюсь, будущее этого момента меня пугало. — Ферзь! Успокойся, — послышался строгий знакомый голос. Мой страх отошёл, когда животное остановилось по команде воскликнувшего. На каменную лестницу поднимался Гагин с Асей, — Н! Младшая Гагина немедленно кинулась на собачку, нахваливая и давая снова откуда-то взявшуюся колбасу. Она хотя бы кого-то слушает? — Молодец, мальчик, хорошенький, — приговаривала, лаская довольную угощением дворнягу. — Ася, отведи его, пожалуйста, к хозяину, — приказал Иван. Девочка рывком побежала на выход, а озадаченная собака за ней. К слову, со мной парень говорил особым голосом. Не строгим, как с собакой, не взрослым, как с Асей, и не бодрым, как с отцом. Он использовал расслабленный, нежный тон; встав на место, где особенно светило солнце из дыры, он спросил, — Почему ты здесь? Давай вернемся домой. — Я не желаю возвращаться туда, — от меня послышался резвый ответ. Быстро кивнув, он сел на одну из развалин, ничего не сказав. Механически я пошёл к нему и подсел рядом. Я доверял ему. — Это из-за спора с отцом? — я ответил согласием, на что он уточнил, смотря мне в глаза, — из-за веры в Бога? — Он называл вас с Асей безбожниками! — решил начать с главного, — Я сказал ему, что никакого бога не существует и он разозлился. Конечно же, всю жизнь навязывает своему отпрыску бесполезные заповеди, а тот вдруг отрекается от какого-то волшебника из книжки! — Ты правда в него не веришь? — его глаза немного расширились. Он двинулся так близко, что наши колени соприкоснулись, от этого я стал говорить менее уверенно. — Я… Я думаю, что людей создала природа. А люди сместили всё, что было создано ею, на кого-то, кого они никогда не видели. — Но ведь природу мы тоже никогда не видели! — Почему же? Она окружает нас, например, вон то растение, что обвело ногу Христа, небо и солнце, ты и я — всё это создала она. У неё нет человеческого облика. После недолгого молчания, он спросил, близко двинув свою руку к моей. — У Бога, получается, тоже его нет, Н? Значит, он тоже создал то растение, небо с солнцем, нас с тобой. — Не может быть два создателя одновременно! Да и кто тогда существует, Бог или природа? — Природа только создаёт. Бог же наставляет. Он даёт людям помощь, восстанавливает справедливость. К нему можно обратится, когда случаются плохие времена. Насколько я понял, его вера заключалась не в заповедях и наставлениях. Она, скорее, была очень личной. — И скольким он помог, Иван? Насколько он лучше природы, чтобы восхвалять его так сильно? — Он помог мне когда-то, — пожав плечами, неожиданно проговорил он. Его взор устремился в небо, парень вздохнул, словно готовился рассказать сокровенную тайну, — Ася заболела в совсем малом возрасте: не вставала с постели, не смеялась и не плакала при всей своей непостоянности; либо лежала хмурая весь день, либо спала. Мы с отцом сильно испугались за неё. Он ежедневно варил её порции куриного бульона, покупал подарки, а я, мальчишка, развлекал её, что было сил. Но время текло, а она реагировала на наши старания всё меньше и меньше. В какой-то момент я осознал, что её все равно у нас заберут и разрыдался. Хуже всего — это осознание неизбежности плохого, тем более для ребёнка, коим был я. Вечером, тихо плача, я молился у постели. Я боялся снова и снова прервать хотя бы одну молитву из-за вырывавшихся всхлипов, обращался к Богу как можно вежливее и правильнее, пока от усталости не завалился спать. И знаешь, что произошло? — он обнадёживающее улыбнулся, — На следующий день она пошла на поправку. А уже через месяц бегала от меня быстрее, чем до болезни, представляешь? — его глаза обратились ко мне, и я будто увидел в них оставшееся отражение неба, — Честно, я даже отцу не рассказывал это. Ты первый. Признаться, Гагин меня удивил, при чем не сколько своим доказательством существования Бога, сколько доверием ко мне. Разве бы он рассказал эту историю кому-то ещё, с кем знаком всего день? — Что если мой отец так верит в Бога, потому что у него тоже когда-то что-то случилось? — я невольно выдал эту проскочившую мысль. Послышался гром среди ясного неба. И это не метафора. Из дыры в небо натурально полился сильный дождь. Мы с другом вздрогнули. Вместо того, чтобы уйти, Иван резко засмеялся от неожиданности, следом и я. Что нас так развеселило — неясно, но мне по-настоящему нравилось слушать смех Гагина. Этот его жест тоже казался мне уникальным, будто он смеялся так только для меня. Не сдержанный, но не слишком звонкий, заразительный и даже какой-то неестественный. А какой смех был у меня? Он ему нравился? Надеюсь, мой не казался вульгарным, лающим или, всего хуже, фальшивим. Я быстро схватил его за кисть (его кожа и вправду была нежной), и мы побежали из церкви. На всю округу было слышно наше весёлое гоготание. Грязь, в которую мы часто наступали, нас не волновала, наоборот, когда кто-то из нас в неё падал, вызывался бурный восторг. Также нас смешил вид друг друга: чуть кудрявые волосы Ивана цеплялись змейками к его лбу, а те, что на макушке, прилипали на голову и делали его более «причесанным», что ему явно не шло. У меня же вид был чуть хуже, оттого и смешнее: мои недавно пыльные штаны приобрели грязный оттенок, небольшие башмаки всю дорогу издавали: «Шлеп-шлеп», и мой жакет становился таким тяжелым из-за воды, что я, согнувшись, стал похож на деда. Одежда же Ивана была легка: рубашка, шорты с лямками и туфли со шнурками, посему он меня обгонял весь путь. — Как думаете, сэр, это устроила природа или Бог? — я уже не помнил, кто задал этот вопрос, и того, кто на него ответил. — Придерживаюсь мнения, что это затеяли шаманы, сеньор! — и снова мы залились гоготанием, попутно изображая шаманов с бубнами. Наверное, мы были похожи на городских сумасшедших, но это заставляло меня позабыть об отце. Именно это я и сказал Гагину, когда мы добрались до веранды гостевого дома. — Тебе не стоит забывать об этом, — отдышавшись, он продолжил советовать, оперившись о бортики, — лучше поговори с ним об этом. «Всегда лучше находить решение» — мне батюшка говорил. Я лениво кивнул, сев на скамейку под крышей. Я снова утомился, но это утомление было приятным, не как в церкви после ссоры с отцом. Закрыв глаза, я расслабленно поднял голову к крыше. От чего мне всегда так хорошо с Гагиным? Почему от него всегда веет добродушием, простотой и в то же время сдержанностью? Ещё более интересный вопрос: почему он несдержан со мной? Он так расслаблен, не строг, вообще не такой, как с другими. Тут же другая мысль: а каким он видел меня? Я, все же, обычно хмур, невесел, у меня нет близких отношений с родственниками. На его фоне я ощущаю себя скучным. Хорошо ли это? Тем временем я ощущал на себе чей-то пронзительный и заинтересованный взгляд. Открыв глаза, я увидел, как Иван, склонив голову, изучал моё лицо, водил глазами вверх-вниз. Склонив в другой бок, рассматривал по той же схеме, только с другого угла. В ответ я тоже его рассматривал: руки, с пальцев которых стекали капли от дождя, волосы, которые он растрепал, его обувь, которая постепенно высушивалась и приобретала светлые оттенки. Однако его лицо… Оно сильно выделалось абсолютно всем: бледное, немного смуглое по бокам, большие милые уши, выпирающий с кончика нос и обычные, но казавшимися мягкими розоватые губы. Теперь я точно был уверен: внешность Гагина была мне невероятно мила, ласкова, привлекательна. — Мальчики, вы чего тут сидите? — отвлек нас голосок маленькой Аси, затем он обратила взор на старшего брата, — Батюшка за тебя волнуется. Мы совершенно позабыли, ради чего мы бежали весь этот путь. А потому немедленно ринулись в дом, толкаясь у прохода. В гостиной слуги разжигали камин. После прохладного дождя он разогрел мне тело полыхающим огнем, и душу своим завораживающим пламенем. Я всегда любил сидеть у камина с пледом и книжкой, жаль только, что никто не составлял мне компанию. — Асенька, от чего у тебя одежда сырая? — после слов Ивана снаружи раздалось чьё-то гавканье, невероятно хорошо мне знакомое. Старший брат с упрёком взглянул на непоседу, — Ты ведь отвела Ферзя к хозяину? — Мне интересно от чего ты такой сырой, сынок, — в дверном проёме из кухни показался их батюшка, — ты же хотел вернуть Н. как можно скорее? В их семье повисло молчание. — Я задержал их! — в конце концов, я должен был что-то сказать. К тому же, я не врал ему, — Я не хотел возвращаться домой. А потом начался дождь, и Гагин повел меня обратно. Может, в последнем пункте я и солгал, но я старался изображать друга как можно «белее» в этой ситуации. — А ты, Асенька? — теперь он обратился к девочке. Учитывая, что мы с ней ни разу не сталкивались, я не мог что-либо придумать, не солгав при этом. — Я не сказал ей адрес хозяина, — теперь врал Иван, — Она, наверное, заплутала. Создав всю эту цепочку «непредвиденных обстоятельств», наша троица виновато улыбнулась. — И никто из вас мне не лжёт? — мы лгали все, но кивнули вместе. После медленного «Хорошо», мужчина продолжил, — Сейчас грейтесь камина. А вам, господа, потом надо сменить одежду. После его ухода мы с Асей, следуя приказу, сели на пол у очага. Один только Гагин пошёл почему-то наверх. — Милый брат, ты опять идёшь в свою комнату? А как же сушится? — воскликнула Ася. — Асенька, не волнуйся, я и там высушусь, — заверил он. — У тебя ж там холодно! Смотри не простудись. — Не волнуйся, сестра, — проговорил он ласково. А увидев мой тоже обеспокоенный взгляд, доверительно произнес, — мне надо просто над кое-чем подумать. Доверительно… Он доверял мне? Если так, то и я тоже должен доверять ему. Снаружи послышался галдеж. Рассказчик резко обернулся, внутренне предчувствуя наступающую толпу народа — кричащую, толкающуюся лишь бы занять места. На одном дыхании он дошёл входа и встал рядом так, чтобы входящая толпа не ударила его дверью. Как и предполагалось, люди ринулись через двери, едва ли не расшибая друг друга. От них несло потом, пьянством и духами, а господин стоял и смотрел на всю эту пролетающую как мухи массу. «Эх, — закатив глаза, подумал Н, — типичные французы».

***

После ухода из церкви мужчине стало досадно от того, что он так и не закончил свой рассказ перед огромной статуей распятого Христа, но тут же он отогнал от себя эту мысль. Подумаешь, с камнем каким-то не договорил. Да их во всём городе ещё сотни таких найдутся! Однако этот представлял какую-то ценность, когда Н.Н. рассказывал ему же, как он спорил о его небытие. «Это сродни собеседованию с дураком о том, что он дурак», — размышлял мужчина. Во всяком случае, время было направляться домой. Рассказ ещё не окончен, а так хотелось его кому-нибудь поведать. — Monsieur N! — воскликнула кухарка, когда мужчина вошёл в дом, — Que voulez-vous pour le déjeuner? — Bonjour, ma chère, — кивнул пришедший, а затем быстро поцеловал румяную щёку собеседницы — Je n'ai pas faim. Vous pouvez vous reposer maintenant. — Ah, quel galant homme, — вздохнула девушка, — M. L. vous attend dans la bibliothèque — Merci, ma chérie, — мужчина неторопливо ушёл. В библиотеке его и вправду ожидал Господин Л — человек видный, культурный, обычно очень часто хмурящийся. Этим он напоминал отца Гагиных. Он сидел у окна на кресле, открыв перед собой старую книгу, но видно было, как тот почти засыпает над ней. — Bonsoir, monsieur L, — господин сел в кресло рядом. После ответного приветствия, недумая, выпалил, — Cela vous dérange si je vous dis quelque chose? — Он определенно не хотел рассказывать что-либо этому человеку. Да, тот был культурен, сдержан, но, как и многие французы, которые встречались Н, мог передать эту историю кому-то ещё и ещё, и ещё… В общем, распространить сплетни. Подумав, Н предложил, — Mon français n'est pas très bon. Permettez-moi de parler en russe. — Russe? — переспросил тот, — Je n'ai jamais entendu parler du russe. Eh bien, faites-le. — Что же, — он кивнул собеседнику. Комочку чувств Н. не было предела в радости: так быстро найти собеседника, не выжидая неделями! — Мы просидели у камина с девочкой, как статуи, до трех часов дня. Мысли мои катались в бешеной карусели, обычно останавливаясь на конфликте с отцом или на Гагине, и на первом пункте они оставались надолго куда реже. Но всё-таки мне стоило следовать совету юноши, я это прекрасно осознавал. Мне вообще надо часто прислушиваться к Ивану, он же был близок с собственным родителем. Оба часто о чем-нибудь болтали на улице, когда я выходил подышать свежим воздухом, оба любили свой дом — это я слышал из их разговоров, оба любили умершую матушку. Я боялся спрашивать об ней Гагина, думал, задену его, а владельца гостиной и подавно не хотелось вводить в грустные мысли. Оставался один достаточно приближённый человек — Ася. Хотя я до сих пор сомневался в родственности между ней и братом. Когда я уже собирался её спросить, она меня опередила своим восклицанием: — Помоги мне привести Ферзя домой! Недоумевающими глазами я повернулся к ней. — А почему сама не пойдёшь? — не подумайте, я не горел желанием пускать девочку одну в город. Просто тогда я считал, что, следуя из самостоятельности девочки, в порядке вещей было отпускать её одну. — Батюшка мне не разрешает. А братец знает, что я заблужусь, когда буду возвращаться. — Получается, когда Иван приказал тебе отвести Ферзя к хозяину, он знал, что ты принесёшь его домой? — после её задумчивого кивка, я поразился этой семье: они ясно представляли, у кого какие привычки, кто куда может пойти, в то время как я даже не мог предположить, когда со спектакля вернётся родительница и в каком кабинете засиживается мой отец! А нас, на минуту, тоже было трое! — Хорошо, давай вернём собаку. Девочка знала адрес в цифрах и названии, но ей нелегко удавалось определить своё местоположение. Мне самому показалась география города странной: иногда адреса шли по числовому порядку, иногда по буквенному, очень часто все эти символы перемешивались и сбивались с логического порядка. Очередь домов» 4, 5, 6», становилась «18, 56, 90», то же самое происходило и с буквами. Мы застревали на между тремя домами с разными буквами и числами, как между трёх сосен; обращались к прохожим раз восемь (иногда к одним и тем же) пока наконец не дошли до заветного здания. Когда собака сама кинулась в родную будку, пришло время уходить и нам. Заново началось наше «путешествие из Петербурга в Москву». На этот раз нашей паре пришлось идти без восклицаний: «Ферзь, не убегай», «Ферзь, выплюнь» и просто «Ферзь!», а посему мне становилось поначалу неловко, однако Ася, задорно перепрыгивая по-лебединому лужи, нашла тему поговорить: — Как думаешь, от чего в этом городе названия такие странные? — девчушка так и не дала мне ответить, выдвигая свою теорию, — Мне кажется, раньше они были нормальные и стояли по порядку, но люди решили поменять названия своих домов и начали обменивались друг с другом. — Как это? — Ну, дурашка, смотри, — она начала тыкать пальцем на поочерёдно стоявшие здания, — этот — Ф1, за ним Ф2, за этим — Ф3, но тут почему-то Е4! Это значит, — заключила она, подняв палец вверх, — что владелец дома Е4 раньше был Ф4, но он обменялся с настоящим Е4, который, кстати, находился в цепочке домов с буквой Е. Тут она направляет взгляд на другую сторону бульвара, и я вижу, что среди цепочек домов с буквой Е и вправду затерялся Ф4. Её рассуждения вроде бы были детскими, но невероятно толковыми, а потому понравились мне. Это была своеобразная игра воображением и логикой, которая немедленно затянула нас практически до конца нашего пути. Сначала говорила она, как бы обучая меня правилам игры, затем я подтянулся и старался использовать свой сознание как можно активнее. Внимательно осматривая весь дом и его название, вдвоём придумывали историю «обмена», сопровождая мысленно комичными сценками. Так, например, дом У36 обменялся с домом Р18, чтобы казаться в 2 раза больше и привлекать внимание придворных дам, а в цепочке трёх AAL последний ночью тихо заменил третью A на L, чтобы на немецком получилось «Угорь». Наивно и глупо, зато, поверьте мне, очень увлекало. Смеюсь сказать, что я, человек взрослее её, не додумался бы до этого. Отвлёкшись на какую-то минуту на ещё одно здание, я упал почти прямо в лужу лицом, но вовремя оперся ладонями. Из-за этого, конечно, появились несколько ранок, но меня волновало больше другое: моё отражение. В нём я видел себя невероятно безобразным! У меня был сплющенный по бокам нос, мои маленькие глаза убого сочетались огромными ушами, а каждый волос смотрел в разном направлении. «Чучело» — немо обозвал себя я. И этот, считай, секундный момент перевернул всё в тот день. В сравнении с Гагиным моё лицо выделялось не красотой, а болезненностью и… Уродством. Поднявшись, я начал осматривать своё тело, надеясь, что, хотя бы оно у меня нормальное. Но я отмечал в себе странного цвета кожу, искривившиеся ноги, костлявые пальцы и много другое, что мне не нравилось. И с таким, как я, решил подружится Гагин? Домой я шёл менее весёлый, чем уходил. Даже Асенька заметила эта и желала продолжить нашу шалость, но после моих нескольких раздражённых взглядов обиделась на меня. После, сидя в гостиной, я начал корить себя и за это: мало того, что урод, так ещё и настроение всем порчу: отцу, Асеньке, может, даже Гагину. Да, так и было! По сравнению с моим отцом я вспыльчив и неразумно кидаюсь словами, по сравнению с маленькой Асей — не ощущаю себя самостоятельным и взрослым. Про Гагина и думать не хочется. Хотя нет, хочется. Наверняка бы в этой ситуации он сказал бы что-нибудь успокаивающее, доброе, заботливое. Гляди, обнял бы, обхватив руками мою грудь, уткнувшись в шею, губами невесомо касаясь кожи и обдавая свойственным только ему холодным дыханием. Невольно у камина я представлял себе мгновения наших объятий, пока вдруг кто-то не сел на кресло рядом. На нём сидел никто иной, как мой отец. Нахмуренный, сосредоточенный на чём-то. — Прости меня, — промолвил он. Тихо, как бы стесняясь. И чего же? — Я думал, это я должен извиняться. — Ты не должен, — эта его мысль удивила меня. Что он имел ввиду? — Владелец рассказал мне всё. Про Гагина и Асю. Рассказал? А что же именно? Про то, что они воры? Про злого мясника? И батюшка просто послушал его? — А как же Божьи заповеди? Они… Отреклись от Бога, — говорил я поражённо. — Они твои друзья, — посмотрев мне в глаза, он словно уверял меня. В то мгновение я увидел своего отца. И я не мог не заметить его красоты: у него не слишком больше глаза, в которых виднелся какой-то огонёк страсти, безумно крупноватые уши, но прикрывавшиеся лохматыми волосами, добавляли ещё больше безумия, к ним же добавлялся узкий по бокам нос. Но как такая внешность сочеталась с тем, что он говорит? По голосу он всегда спокоен, и… — Я чувствую себя очень странно после нашего конфликта. Когда ты сказал, что Бога не существует, я разозлился, потому что внутри меня тогда что-то перевернулось. Я хочу извиниться перед тобой за то, что не выслушал тебя. Так, во что ты веришь, сынок? — Во что я верю? — он кивнул. Неверяще, я напряжённо начал говорить. — Я верю, отец, что Бог не существует. Взгляд напротив застывает. Этого я и боялся, ведь сейчас снова начнутся крики, но таковых далее не последовало. — Я верю, что заповеди, которыми ты меня обучал, просто придуманы мудрыми монахами. Что религия, которой ты придерживаешься, оценивает людей по устаревшим и несправедливым правилам. А Бог лишь является плодом чьего-то воображения. Мужчина грустно вздыхает. Именно этот жест я желал увидеть во время нашей перепалки, его я хотел, когда находился в церкви до прихода Гагина. Однако сейчас это вызывало только печаль. Нет, я не хотел делать отцу больно тогда, когда он только-только начал меня выслушивать. — Но я верю в то, что Бог способен помогать людям, когда они в этом нуждаются, — воспоминания Гагина помогли мне понять, от чего же люди верят в Бога, — Ты ведь из-за этого в него веришь? Потому что он помог тебе когда-то? Лицо напротив застыло. Видно было, как тот старается перебирать слова для ответа. — Твоя матушка, — начал он, — она тоже была воровкой, но не как Гагин с Асей. Она была умной, расчетливой, только явно не делала это из добрых побуждений, как эти двое. Она воровала украшения и деньги у своих подруг и бывших мужей, пока вдруг кто-то из них не начал обвинять её в краже, — тут молчание, обычно так он готовился рассказывать что-то по-настоящему греховное, — я являлся её адвокатом и старался делать всё так, чтобы эти обвинения не дошли до суда. И это был мой отец? Которые утром называл воров безбожными, а сам оправдывал их в прошлом? — Мой ум был горяч, я был влюблён в неё, — вспоминает, — когда я выполнял всю эту работу с прокуратурой, судами и кражей, я молил Бога, чтобы Он простил её грешную душу. Я уверяю тебя, что чувствовал к этой безбожнице невыносимые чувства, внутри меня что-то всегда трепетало, когда на встречах я целовал её в руку и щёку. А однажды она позволила мне поцеловать её в уста, и что-то будто взлетело ввысь, освободилось из длительного заточения после данного разрешения. В то время я был популярен у женщин, но именно она заставила меня испытать подобное. Я молился Ему, потому что она была моей судьбой. Она любила меня также жертвенно, а поэтому, когда опасность обвинения миновала, решила больше не заниматься подобным. Я хочу подвести к тому, что если Бог не выслушал тогда мои мольбы, тебя бы с нами не было. Мне нечего было тогда сказать, ведь теперь-то всё встало на свои места: мой отец учил нас всем этим заповедям, чтобы маменька осознала ошибки своего прошлого, а я не повторил её судьбы. — Но почему ты все эти года не обращал на нас внимание? — этот вопрос, может, и не повторял тему набожного воспитания, зато для меня он был очень личным. Фактически, я таил его в себе, начиная с годовалого возраста. — Я и сам не понимаю, — мужчина пожал плечами, — такое происходит иногда у взрослых: мы задумываемся о работе, будущем, о себе, а забываем то, что реально ценно в жизни. Да, мы продолжаем жить, но мы не живём, как хотелось бы, понимаешь? — да, я прекрасно понимал, даже сейчас понимаю, — После нашего с тобой спора я задумывался об отношениях с тобой и твоей матушкой. И я прошу у тебя прощения, милый Н, за всё то время, что упустил с тобой. По его красивому лицу скатились слёзы. Ноги его задрожали, а я слышал, как судорожно билось его сердце. Я не хотел делать ему больно. — Я прощаю тебя, батюшка. Но теперь я тоже хочу извиниться перед тобой, за то, что вспылил сегодня утром, — я произносил настолько искренне, насколько мог. Улыбнувшись, он несколько раз кивнул мне. Невозможно было описать, как легко мне тогда становилось. Настолько легко, что пушинкой я встал и кинулся ему в объятия. Именно такими должны были быть наши отношения, чтобы нас подогревал камин, а мы без чувства тяжести могли обняться в любую минуту. Я оторвался от него, когда вдруг услышал сверху чей-то нездоровый кашель. Взглянув на лестницу, я увидел несущуюся куда-то Асеньку с парящим от кипятка тазиком в руках и полотенцами. Следующим меня отвлек шум на кухне. Отец вместе со мной быстро пошёл в помещение, и там мы увидели тоже суетящегося Гагина-старшего. На столе он перебирал какие-то травы, добавляя их в небольшую коричневую кастрюлю. Нервно он что-то бормотал себе под нос про Ивана. Раздался голос отца: — Что случилось, Гагин? — Мой сын заболел, — он ответил молниеносно, словно готовился к этому вопросу, — Асенька приносит ему тёплые полотенца, а я делаю травяной чай. — Можем ли мы как-нибудь помочь? — сейчас с беспокойством влез и я. Новость о его болезни заставило моё сердце забиться в тревоге. — Да, Н. отнеси ему в комнату куриный бульон, — не отвлекаясь от готовки, он кивнул мне на поднос. С необъяснимым рвением я кинулся с едой наверх, стараясь ничего не расплескать. Комнату Ивана я нашёл, следуя за его младшей сестрой, удивляясь её смелой выдержке в такой, казалось, нервный и паникующий момент. Там я поставил на прикроватную тумбу пищу и старался не попадаться под ноги девочке, которая возбужденно ходила из комнаты в комнату, перебирала со стола баночки и склянки, ложкой давая в рот содержимое в них. Видно было, что она либо обучена этому, либо имела неплохой опыт в лечение брата. Последнее меня немало испугало. Вся эта быстрая суета в его комнате кружила мне голову. Сам Иван порывисто дышал, закрыв глаза, на что Ася шептала ему успокаивающие слова. У парня тёк пот, раскраснелось лицо, а когда я дотронулся до его лба, я чуть ли не одёрнул руку, как от кипятка. У него была сильная горячка. Рано или поздно Ася должна была закончить давать ему лекарства и прикладывать на лоб тряпки, наступила моя очередь давать ему оздоровительный куриный суп. Не сказать, что у меня был опыт, но я хорошо запомнил все дни своей болезни дома. Обычно меня нежно брали за подбородок, зачерпывали небольшую ложку какого-нибудь отвара, приоткрывали мой рот так, чтобы я будто совсем этого не заметил, и просовывали туда пищу. То же самое я проделал с Гагиным, тихо бормоча практически ему в ухо: «Это я, проглоти, не волнуйся. Пожалуйста Иван, это я, Н». И он слушался меня, прислоняя голову к моей руке. Но даже такой жест не мог унять мою тревогу. Наконец в комнату вошёл отец семейства. В ладонях у него дымился ароматный чай. Своим ласковым голосом он попросил меня и младшую-Гагину успокоиться, подошёл к постели сына и дал медленно сглотнуть напиток. Действия его заставили нас троих перестать нервно дышать, мы вообще словно затаили дыхание, как в ожидании чуда. Оно произошло, когда Иван перестал рвано вдыхать и выдыхать воздух, а вместо этого опустил свою голову на подушку и заснул преспокойным сном. — Сейчас ему надо отдохнуть. Н, подготовь его ко сну, а мы с Асей уберёмся тут, — плавно мужчина с девочкой начали забирать все принесённые сюда вещи. Дождавшись их ухода, я менее тревожно посмотрел на друга. На моих губах застыла улыбка от его умиротворённого лица. Тут я встал и как можно тише начал менять ему наволочки от подушек. Я замечал, что использованные чуть ли не пропитались насквозь от иногда проливаемого мною супа и стекавшего пота. «Что же вызвало у него болезнь?» — после вопроса в голове я стал немедленно искать глазами причину. Окна. Они не были до конца закрыты, видимо, Ася не смогла дотянуться до них. Они были корнем недуга Гагина, ведь парень буквально сушился этим ледяным ветром! Эх, Иван, как же ты нас так напугал из-за такой мелочной привычки находиться в холоде! Я немедленно прикрыл любой источник сквозняка, даже дверь в комнату, выключил свет, чтобы мальчику было легче засыпать, а вместо этого зажёг свечку на тумбе. Теперь его можно было оставить в покое, но я не отходил от него ни на метр, потому что, когда я практически поворачивал ручку двери, его лицо во сне хмурилось, беспокоилось, я подбегал и успокаивал его, гладя по руке и милому лицу. Его волосы даже после «сушки» остались кучерявыми, а глаза, будучи закрытыми, излучались теплоту и мягкость. Уверенно могу сказать, что его внешность грела мена также сильно, как и сегодняшние объятия с отцом. Удивительно. — Каким же ты видишь меня? — я спросил его вслух. Конечно, он бы ничего мне не ответил, являясь спящим. И мне оставалось только снова погрузиться в вопросы по поводу своей внешности и характера. Как тут его голова отвернулась от меня. Неужели он наконец-то заснул? Но нет, всё было по-другому: он указывал куда-то. Случайно ли или он и вправду слышал меня, но место, в которое он указывал макушкой, было одеяло, под которым расположилось что-то прямоугольное и не слишком большое. Откинув шёлковую поверхность кровати, я завидел черную тетрадь. Вообще, это неприлично копаться в чьих-либо дневниках и записных книжках, но поверх тетради лежал лист с надписью: «Для Н», значит, она явно предназначалась мне. Невозможно описать, как меня поразила содержание предмета: в нём почти на всех листах раз были нарисованы люди: прохожие, прислуга, Ася, отец Ивана и так далее. Но каждый образ того, кто был на одном листе, больше не повторялся, кроме какого-то парня из последних пяти листов. Его портреты полностью завладели моим вниманием. В начале это был стоящий с чемоданами парень, на втором тот ел, на третьем он сидел на развалине, подогнув ноги и опустив между ними руки, а на четвёртом улыбался и смотрел головой куда-то вверх, в пятом смотрел удивленным лицом прямо на меня. В первый раз я просто проводил взглядами по позам человека, но в последующие я замечал больше деталей: самый первый рисунок, с чемоданами, придавал парню какой-то светлый образ, второй отображал его почему-то злым и раздражённым, следующий — грустным, однако последние два я находил более детализированными. И вправду: в четвёртом портретист специально прорисовал вытянутую шею человека, с которой стекали капли, выделил ключицу, которая просматривалась из прозрачной от воды рубашки; мне показалось, что даже приукрасил талию юноши, которая была зажата в пиджаке, и перекрестившиеся ноги. Если этот портрет выделял тело незнакомца, то последующий уже его лицо. Можешь мне не верить, дорогой Л., но на нём как будто был изображён мой молодой родитель. У него был такой же узкий нос, но мягко закруглён кончик, не слишком большие глаза с острыми бровями, немного надутые щёки и аккуратно лохматые волосы, как бы странно это не звучало. До конца тетради оставалось буквально два-три листа, и я, домотав до другой обложки, прочёл надпись: «Художник: *** Гагин». Я приятно удивился тому, что такое в самом деле мог нарисовать лежащий юноша. По правде говоря, я бы никогда не смог догадаться, что он художник, если бы он мне об этом сказал или не «показал», как в тот момент. Далее оставался ещё один вопрос: кто был человеком на последних пяти страницах? У всех других портретов в левых верхних углах расставлялись имена, у того человека там не было. Я метался глазами очень внимательно по каждому листочку, переворачивал их, ища на другой стороне какие-либо подписи, пока на самом последнем не обнаружил небольшую заметку с тем же почерком Ивана: «Почему мне так приятно рисовать Н?». Моему недоумению не было предела. Получается, тем парнем с листов была я? Я, кривоносый и косолапый, был этим человеком с изображения. Если это так, то я зря, видимо, волновался по поводу своей не красоты, но если же я в действительности всё-таки не обделён особыми чертами, как мой отец, то для Гагина я всё равно выглядел приятно. Эти позитивные мысли взбудоражили меня. Внутри меня в этой радости что-то затрепетало, забилось, оно заставило меня отложить тетрадь куда-то в сторону и примкнуть губами к ладони спящего парня… Я целовал руку Ивана. Чувственно это ощущалось совершенно не так, как с женщинами. Я много раз целовал руки матери, бабушки и кого-то ещё, но скорее из вежливости, чтобы показать родственную «любовь», с ним же я будто оторвался от реального мира. Я забыл, где я находился и как дышать, по всему тело что-то стучало и будоражилось. Я словно пьянел на секунды от переполнявших чувств. Наконец, оторвавшись сухими губами от него, я под напоследок обдал место поцелуя своим тёплым дыханием. Я не знал, зачем я так делаю, но мне хотелось делать всё с Гагиным так, как я этого не делал никогда. Думая, что я уже и так надолго засиделся в его комнате, я решил снова уйти. Не успел я и к двери подойти, как открытый мною художник мечется головой по подушке. Он опять кого-то искал. — Гагин, я здесь, милый, — я забормотал практически ему в ухо, зажимая поцелованную руку. Мысль о том, что простого поцелуя в руку мне было недостаточно, врезалась мне в голову, когда я был практически рядом с устами друга. Хотелось поблагодарить Ивана за всё, что он сделал в тот день для меня: помирил с отцом, унял мои вопросы по поводу внешности, заставил меня чувствовать трепещущие чувства, о которых говорил отец. Да, он ведь точно рассказывал, какие эмоции он прочувствовал, когда возлюбленная позволила ему поцеловать её в губы. Значит, я тоже мог так сделать? «Нет!» — кричал разум, — «Иван тебе пока что ничего не позволял с собой делать. Будь разумнее, ты сделал для него достаточно». Да, он был прав в том, что целовать спящего в губы — не самое романтичное и милосердное занятие. Но что же мне было делать иначе, если Гагин не отпускал меня? Ответ, конечно же, был очевидным. Опустив голову к его розовой щеке, я поцеловал её более осторожно, не торопясь. А, оторвав губы, снова выдохнул горячий воздух на место своей страсти и провел носом наверх, ткнувшись в ухо. — Спокойной ночи, — негромко произнёс я. На выходе из комнаты я уже не слышал его беспокойных трепетаний, — господин Н. закончил рассказ. Другой французский господин, подперев подбородок рукой, спал на кресле библиотеки. А из коридора доносились влюблённые вздохи служанок, решивших подслушать историю.