Кошмары

— Убирайся! Я не хочу тебя больше видеть! — Он кричал, гром вторил ему. У него не было сил стоять на ногах, руки все ещё дрожали. — Выслушай меня! Прошу! — И не подумаю. Ещё раз ты появишься на пороге моего дома, я тебя убью. — Дилюк поднял меч против своего брата. Сейчас он был особенно тяжелым, но горечь потери в какой-то степени, давала силу. Кейа вытянул руку с мечом в ответ. Ему страшно, рукоять едва тряслась. — Вот так просто? Ты наставил меч на своего брата? За правду?! В самом деле, Дилюк! — Кейа издал смешок. Защитная реакция, не более. Он открыт и полностью доверяет. Верит, что меч не пойдёт дальше, и слепая злость отступит. Верит, что сейчас все утихнет и они поговорят. Как взрослые люди. — Убирайся прочь, и ты мне не брат. — Дилюк, резким движением впечатал меч в грудь Альбериха, оставляя мелкий порез. В ту же секунду он покрылся несколькими каплями крови. Воздух в комнате потяжелел. Мелкие капли застыли в воздухе превращаясь в лёд. Из воздуха материализовался глаз бога, мягко падая прямо в руку Кейи.       Взглянув на брата в последний раз, убрав меч в ножны, он вышел из дома. На негнущихся ногах он пошёл к Мысу Веры.       С каждым шагом все чётче звучали мысли в его голове: забыть, я не должен был, сейчас- не то время, чтобы открывать рот. Подскользнувшись на скользкой траве, он рухнул на колени, совсем не смягчая падение, как учили делать в Ордо Фавониус. Он уткнуться лбом в кору дуба, стараясь выровнять дыхание. Ему не хотелось возвращаться в город, не хотелось ничего. Он чувствовал горечь обиды и предательство. Тягучее ощущение пустоты поселилось в его душе, забирая с собой оставшиеся эмоции.       Он хотел кричать, раздирая горло, вырывать волосы, биться головой об этот дуб. Он бы сейчас с удовольствием нарвался на пару лагерей хиличурлов, подставляя себя под удары. Но злости в нем не было. Дилюка винить не в чем. Только порез от его меча, почему-то ссаднил, заставлял вспоминать, прокручивать в голове. И думать, думать, думать. — Я был всего лишь ребёнком, отец! За что! — Он решился, высказал все небу, которое встретило его, как в тот самый день — грозой. — Я хочу забыть то, кем являюсь… — прошептал он одними губами. На поясе искрился глаз бога. Совсем недавно полученный, такой же холодный, как и он сам. Всё те годы лжи, мрак, который несла его жизнь — шлепком ударили по его лицу. — Ты правда этого желаешь? — Голос из ниоткуда. Кейа заозирался по сторонам — никого. Даже ужаса и страха он не почувствовал, только желание отчиститься от мыслей. — Да, черт возьми… — горячая слеза скатилась по его щеке. — Будет исполнено.

***

      Кейа вскочил от кошмара. От сна в неудобной позе болело все тело: он уже которую неделю засыпал прямо в своём кабинете. Бумажная работа, сотни отчётов и желание помочь действующему магистру — все, что заставляли мужчину работать сверхурочно. Он бы с удовольствием забрёл в долю ангелов, напился до беспамятства и пошёл бы домой — в свою квартиру в штабе Ордо Фавониус, но он не хотел снова видеть рыжие кудри. Не хотел трепать болящее от тревоги сердце.       Он совсем не помнил того дня, но единственное, что он знал — на винокурню он не вернётся, а Дилюк на него зол. Но память упорно возвращала тот день: обрывками, кусочками огромной мозаики. Он не помнил, как в тот день дошёл до кабинета, вымокший до нитки, он остался один при живом-то брате.       «Ты мне не брат» — пронёсся набатом тот самый голос. Уже не так ссаднит сердце, уже не так горчит от обиды. Уже все «не так». Дилюк только три дня назад вернулся в Мондштат и погряз в бумажной волоките днем, а ночью работал в таверне. И все три дня Кейа, заядлый пьяница и любитель «полуденной смерти», не заходил в таверну. Всё три дня он не мог себя пересилить. Только мозг все продолжал подкидывать ему кошмары каждую ночь.       Встряхнув головой, натянув повязку на глаз, он размял уставшие мышцы. Бодрой походкой и дежурной ослепительной улыбкой, он одаривал каждого, кто встречался ему на пути в кабинет магистра Джинн. — Здравствуй, есть что-то для меня? — Он оперся рукой на стол. Его голос прозвучал громко: Джинн подскочила, испугавшись. Она, видимо, совсем не заметила тихого стука и открывающейся двери. — Кейа, ты уже третьи сутки ночуешь в кабинете и не вылезаешь из бумаг. Развейся хотя бы сегодня, — Джинн оглядела капитана, замечая едва начавшие прорезаться синяки под глазами. — Я хочу тебе помочь, только и всего, — он пожал плечами, непринуждённо улыбаясь. — И все же, иди отдохни. Дилюк кстати вернулся, ты знал? — Но тут ещё столько работы… — Кейа проигнорировал слова о брате. Но едва уловимый холодок проскользил по его спине. — Иди и отдохни. Разговор закончен.       Кейа вздохнул, промямлил «ну, хорошо» и вышел из кабинета. Джинн всегда переживала за него сильнее, чем он сам: оставляла в его кабинете чай с лимоном, когда находила спящим прям на письменном столе и накрывала пледом. Кейа даже был уверен, что в одну из таких ночей, сопровождающихся чутким сном и кошмарами, она, задержавшись дольше обычного на работе, разговаривала с ним, может даже, успокаивала.       Не посмотрев на часы, прежде чем покинуть штаб, ноги его повели в привычное место — в долю ангелов. Тяжёлая дверь отворилась, в нос ударил запах перегара и дорогого вина. Сев на барный стул и не обратив внимание на рыжие волосы бармена, он сделал заказ. — Нынче рыцари Ордо Фавониус предпочитают пить прямо во время службы? — Дилюк поставил перед Кейей бокал полуденной смерти. — Ох, не знал, что ты вернулся, братишка! — Кейа старательно скрыл, что подскочил от его голоса, а по телу прошлась волна необъяснимой дрожи. Взяв в руки бокал, он сделал глоток. — Удивительно! Даже не виноградный сок. — Я вам никакой не братишка, сэр Кейа. И, называйте меня официально: мастер Дилюк. — Мужчина протирал барную стойку. И совсем не важно, что она чистая, как душа младенца. — Право, мастер… позабыл, что теперь мы разговариваем на официальном языке, — усмехнулся Кейа, допивая бокал. Он совсем не заметил, как вливает его в себя. — Повторите. — Тц, сколько можно пить. Эльзер мне уже сказал, что видел вас здесь непозволительно часто, — Дилюк исполнил просьбу, наливая до краёв. — Ха, кому непозволительно? У меня мамочки-то нет, которая будет запрещать пить, — Кейа пожал плечами, одарив брата ослепительной улыбкой. — Непозволительно для капитана кавалерии напиваться вусмерть прямо посреди рабочего дня. — У меня выходной, между прочим. Повторите, мастер Дилюк, — последние два слова Кейа будто прошипел, обливая ядом собеседника. Второй стакан заметно ударил по голове. Хотелось прямо сейчас растянуться на барной стойке и уснуть: так он делал все время отсутствия Дилюка. Разговаривал с Эльзером ночами, приходил на перерыве, чтобы перекинуться парой фраз и надеялся на новости. Ждал, верил, что когда вернётся Рагнвиндр, они смогут поговорить. Но он увидел лишь холод. Ожидаемо. Но совсем не понятно из-за чего. Он совершенно не помнил, что именно предшествовало ссоре. Будто эти воспоминания вырезали, удалили. — Сэр Кейа, вы не уснули случаем? — Дилюк, будто загипнотизированный, натирал и без того чистый стакан. — Совершенно нет. Так, задумался… — осушив третий бокал, он бросил монеты на стол. — Я возможно зайду ещё вечером, мастер Дилюк. — Мне совсем не хочется видеть вас вечером, сэр.       Кэйа на прощание лишь махнул рукой и улыбнулся. Совсем неискренне. Фальшиво. Отчего-то он забыл какого это — улыбаться по-настоящему. Ему некого было одаривать той самой, детской и слегка наивной улыбкой. Не хотелось смеяться, что есть мочи. Не хотелось видеть холод в столь прекрасных алых глазах напротив.       Проходя мимо собора и заметно шатаясь, он решил войти внутрь. Никогда раньше он не исповедовался — да и было бы за что. Он устало сел на лавку, откидывая голову и закрывая глаза. Тупая боль в висках заставляла его трезветь, а запах ладана, как ни странно для него, вызывал тошноту. На плечо опустилась чья-то рука. Но мужчина даже не вздрогнул, положив свою ладонь сверху и чуть сжав. — Сестра Розария? — сладостно протянул он, улыбаясь и открывая глаз. — А кто ещё. Время раннее, а ты уже пьяный. Неужто мастера Дилюка повстречал? — Она опустилась рядом. — Я не пьяный. Так, слегка поддатый, — пропел Кейа. Снова оставляя без ответа вопрос о брате. Снова, снова и снова. Он не хочет говорить о нем, слышать, видеть. Внутри жгучая тревога и боль, разливаются медленно по всему телу, задевая каждый нерв, мышцу и останавливаются в сердце- в самой середине. К горлу подкатывает ком — ни сглотнуть, ни выплюнуть- только задохнуться. — Да я вижу, дождись вечера и вместе сходим в таверну. Или ты хочешь ещё о чем-то поговорить? — Она скрестили руки на груди, осматривая друга, замечая румянец, и проступившую испарину на лбу. — Я дождусь вечера. После службы, постучишься ко мне, чтобы я вышел? — Кейа смотрит вперёд не мигая, он не хочет видеть её лица, не хочет показывать, что что-то не так. Но что? Он сам не до конца понимал. — Обязательно.       Ярко улыбнувшись он вышел из собора и побрел к себе. Не опуская головы, все так же, будто в нем ещё остались крупицы самообладания и желания сделать мир краше. Он сотворил образ украшения для этого мира — образ павлина: пестрого, броского, такого, что весь Мондштат знал, кто он. И ни разу за четыре года эта маска не рухнула. Она всегда была при нем: будто все происходящее — бал-маскарад, а он — главное украшение. Усмехнувшись своим мыслям, нетвердой походкой он дошёл до знакомой двери. Прошёл в спальню и сразу лёг, молясь всем Архонтам сразу, чтобы уснуть и не видеть кошмаров.

***

      Кап. Кап.С потолка наземь падала вода. Сырость, мрак. Поежившись от холода, маленький мальчик все сильнее запутался в плащ, стараясь избегать чужих взглядов. Он видел лишь далеко во тьме одинокий фонарь.       Хлюп. Он наступил во что-то вязкое. Посмотрев под ноги, он понял — это кровь. Не было сил, чтобы закричать от ужаса, он лишь безмолвно пошёл дальше, хватая отца за руку. Тот лишь отмахнулся, как от назойливого насекомого. Маленький мальчик видел только удаляющиеся ноги перед собой, чувствовал кровь под ногами и шёл дальше. — Ты должен. Обязан. — тихий вкрадчивый голос. Маленький мальчик не знал кто это, не видел его лица, но ощущал, что-то родное, больно отзывающееся в сердце. — Кому? — Голос юнца, не знающего, что такое по-настоящему больно, шёл в разрез первому голосу. — Своей стране, глупый, — насмешка. Мальчику стало неприятно. Капли с потолка заструились потоком. Он не сразу понял, как оказался по щиколотку в воде. Потом по колено. Грудь. С головой погрузившись под воду, он все ещё слышал голос. — Скоро ты вспомнишь, юнец. Время пришло. Нельзя всю жизнь жить в неведении. Скоро…

***

      Кейа проснулся в холодном поту, подскочил на кровати и часто дышал. Он помнил только синеволосую макушку, погружающуюся под воду. Тряхнув головой, он услышал стук в дверь. Натянув улыбку, закрепив её на губах, словно скотчем, он вышел из дома. Доля ангелов наконец встретила привычным шумом и гоготом. Кейа вместе с Розарией сели за самый дальний стол, чтобы не смущать ни рыцарей, решивших напиться после рабочего дня, ни Дилюка, который уже явно заметил их. Розария отправилась к бару, а Кейа не сводил глаз с рук, нежно протирающих стакан. — Мастер Дилюк сегодня не в духе, — девушка вернулась с двумя бокалами и бутылкой лучшего вина. — Я к нему с утра зашёл. Конечно он будет не в духе, — Кейа пожал плечами и усмехнулся. Его забавляла эта ситуация. — Выпьем, милая, за то, что сегодня выходной! — Капитан, я вам никакая не «милая», — фыркнув сказала девушка.       После первой бутылки пошла вторая, а затем и третья оказалась на их столе. Разгоряченный Кейа с пьяным румянцем на щеках, откинулся на спинку стула. — Таверна закрывается, — как гром среди ясного неба прозвучал голос. — Да что ж ты пугаешь, братец, — Вздрогнув, и быстро натянув привычную ухмылку протянул Кейа. — Я вам никакой не брат, сэр Кейа, собирайтесь и на выход. — Развернувшись на пятках он ушёл. — Вечно он меня выгоняет. Пойду поговорю с ним что-ли…       Розария не успела ответить, но явно знала, что из этого не получится ничего хорошего. Она уверена, сейчас началась бы драка не на жизнь, а на смерть, если бы она не была рядом. Пьяной походкой капитан дошел-таки до барной стойки. — Сказать честно, я не помню что предшествовало нашей ссоре, — Кейа сказал в лоб. Думать было тяжело, да и не особо хотелось начинать издалека. — Вы серьёзно? — В глазах напротив мелькнула ярость. Если бы не стол — Дилюк вырвал бы язык капитану, а после, избил до беспамятства. Но упершись в стол руками, он напряжённо смотрел. — Предельно. Может поговорим об этом? — Капитан улыбнулся одной из дежурных улыбок. — Не нужно притворства. Не врите хотя бы себе, сэр Кейа. И уходите, пока от вас не осталась лужа. — Дилюк был зол, казалось сейчас вся таверна вспыхнет, полопаются бутылки из-под дорогущего вина. — Я правда ничего не помню, будто память отрубило! — Уходите. Я не хочу вас больше видеть. Желательно- никогда.

***

      Он чувствовал. Капли крови стекающие по маленьким рукам, ярость отца, что сияла, как отполированная сталь. Он слышал голоса, мольбы о пощаде. И слова «убей, задуши, вырви сердце». Он ребенок, с маленьким кинжалом в руке, сидел над своей жертвой, вспарывал грудную клетку, раскрывал ребра настолько, насколько хватало сил. — Я достал его, папа! — Улыбка. Детская и невинная. Руки держали сердце, некогда бившееся. А глаз болел, тот самый, который через несколько лет закроет повязка. — Молодец, сын, горжусь.       Сомнительный повод для гордости. Но ребёнку этого хватало с лихвой. Он видел в глазах отца счастье. А путник, забредший в руины некогда счастливой страны, больше не мог увидеть ничего. Только темнота расползалась. Глаза подернуты дымкой, мертвые. Кровь была повсюду: на белой рубашке юнца, на красивом кинжале, на дороге, вымощенной кирпичом.

***

— Монстр! — С криком Кейа проснулся. Он снял повязку, дотронулся до глаза. Голова болела, виски сжимало. Патокой растекался страх. В том самом мальчике из сна он видел себя. Совсем юного — дай бог пятилетнего. И отца, которого он не видел уже много-много лет. Боль расходилась по всему телу, отчаяние заполняло каждую клетку. Хотелось выть, плакать и сбежать. Бежать, пока есть силы, бежать туда, откуда вряд ли достанут. — Что я такое… — Капитан откинулся на подушку, рассматривая изрядно потрескавшийся потолок. Воспоминания начали приходить к нему незадолго до исчезновения брата. Но сначала он ничего не понимал, считая это простыми кошмарами, страхами, одиночеством. Но не сейчас. — Ты знал, что забыть ничего нельзя? — тот самый голос, как в первую ночь, разрезал тишину. Кейа уже даже не оглядывался, он знал кто это. Его начал отпускать холодный и липкий ужас. — Я верил, что можно… я не хотел знать, кто я… — Но ты предатель. Шпион. Твоя миссия значила очень многое для твоего народа. — Мой народ — обычные смертные из Мондштата. — А он почему-то в это не верит, не так ли? — Насмешка звучит в его голосе. Противно. От себя в первую очередь. Кейа медленно осознавал, что произошло до той самой ссоры. Теперь груз вины упал на его плечи и давил, давил к земле. Становилось трудно дышать. — Уходи… — Я должен вернуть тебе все, что ты забыл, — Лёгкое касание ко лбу и Кейа снова погрузился в сон. Тревожный, ужасный. Он видел все, как наяву: тёмные колонны, и искусственный свет факелов. Слышал шёпот и голоса. Тревожные, больные. Он видел смерть, и ей же являлся. Он нёс с собой отчаяние за пазухой, терпел побои отца, и наставления о «великой миссии». Знал, что должен. И верил, что так надо. А после — туман. Сладостный, яркий. Он попал в уют. Видел солнечный свет и чувствовал под ногами траву. И запах. Чудесный запах лета. Яркие птицы, бабочки, и красные волосы.       Он вспоминал и вспоминал, видя каждую деталь. Его жизнь проносилась смерчем перед глазами. Касания, множество. Дуб, где двое сидели подолгу, а после засыпали. Смех мастера Крепуса, такой родной и приятный. И страх в ту самую ночь. Шрам, нещадно болел, но бредовое состояние полудремы не отпускало. Объятия, такие нежные. И запах его волос, такой приятный, чарующий. Кейа любил его, всего. Просто так. Не было ни малейшей причины не любить. Его волосы, руки, нежно, оберегающе державшие его. Поцелуи, которые он не чувствовал, но теперь он их видел.       Он и близко не помнил всего того, что происходило. Не помнил того самого первого настоящего поцелуя в возрасте пятнадцати лет. Не помнил как его укрывали каждую ночь заботливые руки. Не помнил, кто к нему приходил каждую ночь, успокаивая от кошмаров. Как он мог забыть?       Очнувшись он сел на кровати. Боль сковала его тело. Сердце нещадно ныло. Пустая тревога наполняла помещение. Сладостная аура прошлого давила. Он не помнил как дошёл до кабинета магистра, хватая задания самой разной сложности. Он не помнил, как со всем справился и вернулся в штаб, доставая бумагу и конверт. Взяв перо, долго думал, составлял свои мысли, пытался, чтобы вышло менее трагично и напыщенно.       Оставив букву «К» в конце письма, на самом краю, чтоб было незаметно, он вышел из кабинета. Уже давно заполночь. Холодный ветер бил в лицо, казалось, даже оставлял раны, которые заживут и будут ужасными шрамами. Письмо Кейа решил передать лично. Как бы больно не было- он должен.       «Должен» — прокатилось в его голове, словно раскатом грома. Он едва позволил себе вымученно усмехнуться. Долг перед народом. Долг перед братом. Долг перед обществом. Сейчас, когда он ясно все помнил, хотелось сбросить с плеч многовековой груз тревог. Он подошёл к знакомой двери. Железная ручка обжигала своим холодом, но сильнее обжигали глаза напротив. — Мастер Дилюк, какая встреча! — Кейа снова сел за барную стойку. Перед ним сразу вырос бокал. — Прочтёте, когда будет возможность? И спасибо за виноградный сок. — Я не собираюсь читать письма. — Дилюк продолжал протирать барную стойку. И снова донельзя чистую. Тёр, казалось, до дыр. — Ну что вы, мастер. Прочтите, исполните моё последнее желание, — Кейа улыбнулся. Казалось, впервые даже искренне. Дилюк опешил, но виду не подал.       Капитан, вышел из таверны, оставляя несколько монет моры на барной стойке. Он был уверен, что письмо прочтут. Но когда? Наверное, будет слишком поздно. Мужчина шёл мимо стражи, выходя из города. Начинался дождь. Снова. Снова погода оплакивала кого-то. Опять ему казалось, что дождь его преследует. Смывает горечь обид, лишений, страха за собственную жизнь.       Уже после первого же кошмара, он начал складывать мозаику, доставать из своего сердца переживания. Искал, но упорно не мог понять: почему с ним так поступили. Что отец, что мать, что самый верный и преданный человек- Дилюк. Тот, кого он любил всем юношеским сердцем. Тот, за кого он волновался больше, чем за себя. Тот, о смерти которого он старался не думать. Он ушёл в странствие, обязательно со всем справиться, найдёт ответы, перебьет всех врагов на пути.       «Он сильный, он будет жить, несмотря ни на что» — звучало в его голове каждый день на протяжении четырёх лет. И звучало бы столько же, если бы на плечах Кейи за один вечер не выросла гора сожалений. Он не помнил как дошёл до первого же лагеря хиличурлов. Не помнил, как за спиной возник митачурл с огромным топором.       Удар. Как по маслу лезвие вошло в тело. Оставалось совсем немного. Перевернувшись на спину, он ждал. Видел вспышки пламени, видел, как его голову держат чьи-то руки и не мог вымолвить ни слова. Он хотел сделать это так, чтобы никто не узнал, особенно тот, чьи красные пряди падали на его лицо. Даже оставив письмо, он надеялся, что Дилюк не узнает. — Ты полудурок, я сейчас тебя отнесу в собор, ты справишься, слышишь? — Дыхание опаляло шею Кейи. Страха больше не было. Он знал — не успеют. Как бы Дилюк быстро не бежал — конец известен. — Я любил тебя, — улыбка, и шёпот. Отчаянно тихий, сказанный в самое сердце. И услышанный. — Ещё немного, не закрывай глаз, держись. — Бессмысленно, — улыбка, как в первую встречу. Та самая — искренняя тронула его губы. Он, наконец, свободен.       Дилюк не успел. Он бежал за нерадивым названым братом из самой таверны, но слишком поздно развернул письмо. Слишком поздно пришёл на место. Слишком поздно донёс его до собора.       И снова, он держит мёртвое тело на своих руках. Видит кровь на губах. И улыбку, застрявшую, и несмываемую. Ту самую, которую он хотел видеть каждый божий день, вместо привычной ухмылки. Не успел. Горячие слезы обиды скомкались в горле, принося с собой дискомфорт. Он ушёл из собора после слов сестёр «его не спасти, он уже умер». Он не вспомнил, как дошёл до винокурни и закрылся в кабинете. Он не выходил из него, кажется, несколько дней, наливая в свой бокал вино. Впервые, казалось, он пьёт алкоголь.       Холодный дождь стучит по крыше старого дома. Камин давным-давно потух, оставляя после себя пылящую золу и едкий запах гари. По всему дому растекается тишина. Липкая, леденящая, укрывающая чёрным полотном. В доме совсем-совсем темно и тускло: то ли от дождя, то ли от недостатка свечей по периметру. Человек сидит в кресле, подносит к губам бокал с красным вином. Лучшим из тысячи, изысканным. Тем, которое обычно привозят купцы из далёких стран, и обязательно в единственном экземпляре.       По дому расстекается, подобно тишине, тревога и холод. Озноб медленно тянется от его щиколоток к шее, заставляя мелкие волоски на затылке шевелиться. Хочется завернуться в плед и уснуть, окутать себя подобием уюта. Но он не позволяет себе двинуться, медленно поднося бокал к пересохшим и искусанным губам. Он переводит взгляд на часы, чьё тиканье непременно раздражало всякий раз, когда он их замечал: время давно заполночь. Но сна ни в одном глазу. Сжалившись над собой, он потирает глаза, позволяя прикрыть их. Ненадолго — буквально на пару секунд. Передышка. Рваный вдох. — Скучал? — Холодный ветер вторгается в комнату, распахивая окно настежь. Несколько капель воды упали на деревянный подоконник. Мужчина поежился от голоса. В висках неприятно ссаднило. Его имя он помнил, знал наизусть. И кровь, стекающая красной лентой по подбородку и падающая наземь — так же осталась в его памяти. Сверлящая боль, отдала куда-то в глубины черепа, заставляя едва заметно зажмурить веки. — Скучал… — произносит он тихим, скрипящим голосом. Он давно не разговаривал, кажется, уже пару дней он проводил в скорбном молчании. И только бокал в его руке был собеседником. Таким же молчаливым. — Все такой же смурной, как в нашу первую встречу. — Голос родной до боли, чарующий и нежный. Он касался потрескавшихся рук, опылял теплом, непонятно откуда взявшимся. Аккуратно касался шеи, лица, подернутого болезненным румянцем.       А мужчина продолжал сидеть. Он не двигался, чтобы не сбить наваждение. Не двигался, чтобы после стирать с себя ожоги от прикосновений, стоя в горячем душе. Он бы тёр мочалкой все псевдо-касания. Тёр до кровавых отметин, царапин. Он прикрыл глаза, стараясь вспомнить тот самый образ. Но видел один и тот же кошмар: руки, заботливо обхватывают недвижимое тело, и страх не успеть. Последнее желание — лишь бы добежать до собора Барбатоса. Но его глаза, подернутые белой пеленой, стеклянные. Мёртвые. Оставались в памяти неизгладимым бельмом.       Судорожный вздох, крепкими пальцами он схватился за подлокотник кресла. Широко распахнул глаза и снова почувствовал: горячее касание к губам, щекам, и последнее — ко лбу. Неприятно. Жжёт. Мужчина прикоснулся ледяными пальцами к местам, от которых боль пульсацией расходилась по всему телу. Страха не было. Только лишь ощущение полной пустоты поселилось в его душе. И эти прикосновения, будто языки пламени, заставляли лишь сердце биться чаще.       Мужчина снова закрыл глаза. Он давно уже не чувствовал расслабления. Всё его мышцы, будто рыцарские латы под проливным дождём- покрылись ужасным слоем ржавчины. Сердце, ставшее бессмысленным механизмом, лишь отдало тревогой куда-то в ребра. Трепыхается где-то внутри, старается делать свою работу наизнос. Оно будто бы вот-вот остановится: из-за переизбытка алкоголя в крови, или, может, из-за горечи похороненных под слоем ржавчины, чувств.       Пересилив себя, он поднимается с кресла, рыжие волосы, спадающие по плечам совсем померкли, потеряли все свои краски. Он закрыл окно, останавливаясь на пару мгновений. На подоконнике все ещё лежал конверт с письмом, которое он перечитывал каждую ночь.       Он пил вино на протяжении нескольких дней, стараясь смыть груз боли, забыться, утопить всего себя. Но безрезультатно. Он потерял смысл жизнь ещё очень давно — в ту самую ночь. А сейчас кто-то очень трепетно вспорол его грудь вновь, вынимая едва бьющееся сердце. Больно. Одиноко. Невыносимо. — Господин, к вам магистр Джинн, — стук в дверь будто отрезвил его. — Входите. — Ты пьёшь? Не знала, что ты любишь выпивать, — она смотрела с сочувствием. — Ненавижу. Но почему-то пью, — усмешка на губах, уголки пытаются подняться выше, но выходит поломанно. Он сам — сломанный, изувеченный. — Пытаешься сбежать? — Она слишком хорошо его знает. Слишком любит братско-сестринской любовью. И ей непреодолимо сложно видеть его таким. — Не знаю, почему он так много пил — это же не помогает. — Дилюк оперся руками на подоконник, смотря в окно на звезды, стараясь найти то самое созвездие райской птицы, но его нет. Его нет. — Его так не вернешь, Дилюк. — рука легла на его плечо. Дилюк развернулся, запечатывая подругу в свои объятия, вдыхая запах ветряных лилий. — Я не успел. — Ты не виноват. — Я не смог. — Ты не виноват…

***

      Дилюк ещё долго приходил на его могилу, корил себя, сбегал от проблем. С остервенением рубил монстров, натыкался на все новых. Но не плакал. Горечь сжимала его сердце, выдавливая последние соки. Он потерял самого себя после смерти последнего близкого человека. Дилюк постоянно слышал его голос, чувствовал аромат лилий калла. «Я знаю, что поступаю опрометчиво, но вряд ли ты станешь меня слушать. Снова. Я любил тебя. Полностью, всего. Без остатка и каждую секунду. И сейчас, когда память моя прояснилась, я знаю кто я: пустой предатель, чужак и ты меня ненавидишь. И видимо поэтому пора бы все это закончить. Извини за все. К.»       Он помнил каждую строчку из письма, все они кровавыми ранами украшали его сердце. И вновь в памяти всплывал тот день.