Песня рассвета

Правда в глазах смотрящего. Шопенгауэр

От стены до стены шесть шагов. Сложив на груди руки, полковник кружит по своей комнате, как зверь по клетке. Правда, звери не умеют размышлять. Но для них это и к лучшему. До совещания у Ардмор осталось полчаса. Все должно быть хорошо. Все должно быть нормально. Земляне пока в выигрышной позиции. A la guerre comme à la guerre. На войне как на войне. Потому что люди и на'ви все равно по разные стороны баррикад. И мирные договоры ничего в данном случае не значат. И неважно, если это удар в спину. Главное, чтобы он привел к победе. Тогда почему так дерьмово на душе? Куоритч не может прогнать мысли и эмоции, одолевающие его. Это выше его сил. Ардмор согласится. Он понимает ее резоны. Генерал хочет ослабить обоих противников. Иногда нужно выбирать меньшее из зол. Но пепельные на'ви на меньшее зло никак не тянут. Ардмор не видела пирамиду из черепов. Слушать очевидца и наблюдать страшную картину самому – разные вещи. Серым нельзя верить. Они слишком похожи на землян. Сначала они нападут на себе подобных, а потом в роли добычи окажутся люди. Полковник в этом уверен. Одно дело, когда ты побеждаешь врага в бою. Скольких на'ви убил он сам? Много. Сколько именно, полковник не помнит. Но когда твой противник силен и тоже может убить тебя, вы на равных. Но пепельный народ пойдет охотой не только на мужчин. На женщин, стариков и детей. Ведь детей они тоже съедят. И люди, получается, их поддерживают. Потому что невмешательство в данном случае равно поддержке. Ну и пусть. Это же выгодно. На войне как войне. Но почему в душе нарастает отвращение? И это чувство усиливается. Хотя Куоритч тоже творил страшные вещи. Но, наверное, его лимит жестокости себя исчерпал. Он не желает становиться на одну планку со всем этим. У него еще есть гордость и самоуважение. Это одна сторона медали. А на другой находится его воинский долг. Интересно, когда слова "долг" и "честь" стали для него противоположностями? Размышляя, полковник ходит по комнате. Шесть шагов от одной стены до другой. Метрономом сердца ритмично стучит в грудной клетке. Он не хочет делать выбор. Не сейчас. Но его придется сделать рано или поздно. Понимать, что ты на неправой стороне, – значит ли это автоматически стать предателем человечества? Но что значит – предать? И что значит – быть человеком и соблюдать интересы людей? В чем заключается смысл этой заезженной фразы? Раньше он об этом не думал, принимая за аксиому то, что ему внушали. Но не думать вечно невозможно. Хотя, наверное, какие-нибудь счастливчики так умеют. Но полковник больше не помещается в уютном гнезде навязанных другими точек зрения. И это очень странно, непривычно и... неудобно. Он чувствует, что в действительности существует не одна-единственная правда. Их много. Они как разные ракурсы, с которых ты смотришь на один объект. Воспоминания услужливо пролистывают в его голове реальные кадры прошлой жизни на Земле. Тысячи кубометров вредных выбросов в отравленную атмосферу. Многокилометровые пластиковые острова, покрывшие почти половину мирового океана. Реки и моря, где уже нельзя плавать. Вырубленные леса. Мертвая эродированная почва. Целые виды уничтоженных животных. Жизнь по принципу "После нас хоть потоп". Вот это и значит – быть человеком? Куоритч чувствует себя еретиком, который думает о том, что запрещено глобальной инквизицией. Раньше он был далек от таких мыслей, как Земля от Пандоры, а теперь прошлая стальная личность словно дала трещину, и странные непривычные размышления прорастают через панцирь запретов как весенняя трава сквозь асфальт. Он прогоняет их, но они возвращаются снова и снова. Можно ли называть людьми тех, кто хищнически уничтожил свою родную планету, свой дом, который дал им жизнь? Конечно, можно. Люди изобрели технический прогресс, и это помогло им выжить. Само слово "прогресс" означает движение вперед, к будущему. Но как прогресс привел к тому, что будущего на Земле у людей не стало? Повторится ли это на Пандоре? А что потом? Человечество так и будет переезжать с одной планеты на другую? Слишком много вопросов, на которые напрашиваются слишком неприятные ответы. И тогда в мозг ввинчивается еще одна непрошеная крамольная мысль: возможно, Салли не предавал человечество, потому что не предавал в себе человека. Но отказался быть хищником, уничтожающим все на своем пути. И поэтому другие хищники заклеймили его предателем. Понятно, белых ворон никто не любит. Корсет стереотипа "Быть как все" помогает толпе не задумываться о собственном выборе каждого. Инакомыслие – опасная дорога. Только раньше еретиков сжигали на кострах, а теперь их стараются отстреливать. Куоритч не хочет думать об этом. Но и не думать он не может. И еще ему кажется, что в его новом теле с геномом на'ви заложены коды доступа Пандоры к его сознанию. И сейчас разумная планета словно препарирует его мысли и чувства, внушая ему то, о чем он раньше никогда не думал. Удаленный доступ. Гребаный Эйва-Wi-fi. Да и сам Куоритч – кто он сейчас? Он все еще человек или уже нет? Если учитывать факты, он наполовину, а может, и больше, создание Пандоры. "Ты не он", – сказала Мо'ат. Тогда кто он? Кто же? Он чувствует, что для людей на Плацдарме он чужак. Они его боятся. Полковник физически ощущает запах их страха за масками вежливости и послушания. Шесть шагов. До совещания у Ардмор осталось десять минут. Сколько раз за это время он еще успеет отмерить эти шесть шагов? ***** Все уже решено. Заранее. Как полковник и думал. – Ситуацию в районе гор мы контролируем, – докладывает начальник технической службы. – Но маяки на рифах запрограммированы на раздвоенный сигнал. Информация с них поступает и к отступникам. Да, это уже проблема. – Они фиксируют сигнал постоянно? – спрашивает Ардмор. И раздраженно поворачивает голову к сидящему почти у самой двери капитану: – Элфорд, в чем дело? Куоритч его помнит. Он тоже был в группе на переговорах. – Простите, мэм, – виновато отвечает тот, преодолев приступ кашля. – Это больше не повторится. – Нет, генерал, – между тем отвечает технарь. – Для этого у них недостаточно мощностей. Но если в поле слежения появятся подозрительные объекты, сигнал об этом пойдет и к ним. – Мы должны незаметно вывести эти маяки из строя, – приказывает Ардмор. – Вертолеты туда посылать нет смысла – они будут замечены, – и оборачивается к Куоритчу: – Это задание для вас, полковник. ***** Он снова летит в ночь. Только теперь уже не по собственному желанию. Чтобы добраться до ближайшего из рифов, где стоят следящие устройства, ему потребуется больше четырех часов. И нужно перемещаться очень низко над водой. Проносясь в темноте над волнами, Куоритч чувствует, что такой же мрак сгущается в его душе. Маршрут полковника спланирован так, чтобы подобраться к приборам незамеченным. Устройство, работающее в инфракрасном диапазоне, позволит ему определить, когда движущаяся камера будет направлена в противоположную сторону, и приземлиться в слепой зоне. А потом дело будет за малым: снять крышку и замкнуть пару контактов. И все. Маяк перестанет работать. Туман. Случайно попавшая влага. Да мало ли что может быть на открытом морском воздухе. ***** На перелеты и возню с приборами у него уходит вся ночь. Вот и последний риф. Дело сделано. Куоритч сидит на камнях и смотрит на утренний туман, русалочьими прядями стелющийся по темной воде. Так тихо. Так пусто вокруг. Точно так же, как сейчас у него внутри. Ладно. Привал окончен. Пора выдвигаться. Впереди очередной долгий день. ***** Солнечное око медленно поднимается, рассеивая рассветную муть. Плеск волн внизу уже стал привычным. Полковник опускает глаза. Впереди по курсу плывет несколько разумных китов. Но маленький тулкун отстал от группы, а из глубин к нему стремительно поднимается темная тень. И эта тень будет последней для детеныша. Он не успеет догнать своих. Налютса. Сорокаметровая акула нацелилась на добычу. Икран Куоритча пикирует вниз. Полковник все равно собирался поохотиться, так почему бы не сделать это сейчас? Тулкун ему не нужен, а вот злобная зубастая хищница – самое то. Автоматная очередь прочерчивает спину налютсы. Пули отскакивают от покрывающего ее прочного панциря, но отвлекают акулу от детеныша. Рыбина, раззявив огромную пасть, теперь атакует уже его и выпрыгивает из воды. Острейшие клыки щелкают в воздухе, пытаясь схватить икрана полковника. Ну, давай, попробуй. Все равно летать не умеешь. А Куоритч осторожен и управляет своим зверем так, чтобы не оказаться на зубах акулы. И тут ему в голову приходит шальная мысль. А что, если?.. Хм. Почему бы и нет. Ему нужно чем-то заполнить эту пустоту внутри. Пока она не поглотила его полностью. Он не помнит, кто сказал, что для одного пустое пространство – это гибель, а для другого – место, где можно построить что-то новое. Посмотрим, какая карта выпадет ему. Полковник одевает на лицо маску с воздушной смесью. Она плотно прилегает к коже, а запаса воздуха там хватит примерно на час. За это время он или сдохнет, или обуздает эту зубастую сволочь. Потому что она ему нравится. Он ее выбрал. А согласна ли с его выбором она, он сейчас выяснит. И, дождавшись очередного прыжка налютсы – того момента, когда она, миновав высшую точку траектории, изгибает тело, чтобы обрушиться в воду, – Куоритч прыгает вниз. Ему везет с первого раза – он вцепляется мертвой хваткой в темный упругий жгут, идущий от основания головы. И успевает соединить нервные волокна. Давай потанцуем, детка. По обратной связи полковника раскаленной волной окатывает бешеная ярость титана. Она – а это она – не желает подчиняться. Она принадлежит только себе. И никто другой ей не нужен. Сбросить назойливую букашку. Извернуться. Освободиться. Во что бы то ни стало. И разорвать на мелкие части того, кто посмел прилепиться к ней. Рыба резко уходит в глубину. По сравнению с тулкунами ее тело более вытянутое, а на лбу нет раздвоенного нароста, поэтому она движется гораздо быстрее китов. Просвеченные солнцем слои воды остались где-то вверху. Сейчас их окружает сгущающаяся сумеречная синь. Сколько метров от поверхности? Триста? Четыреста? Или больше? Кровь набатом стучит в висках. В маске становится мокро. Время снова останавливается. Есть только они. Вдвоем. И никого больше в этом мире. Акула опускается ниже и ниже. Вода сдавливает тело ледяными безжалостными щупальцами Кракена. Разум Куоритча становится гибким и извивающимся, как эти щупальца. Он проникает внутрь акулы, в ее самую хищную суть. Не давит, не бьет настойчивостью "Покорись мне!", но просачивается, обволакивает и… восторженно замирает, восхищаясь силой и неукротимостью мощного создания. Они сплетаются на уровне чувств, становятся одним целым. Полковник почти перестает дышать, чувствуя, как через чужие – а теперь его – жабры фильтруется вода, насыщая кислородом могучее тело хищницы. Он уважает ее силу, ее желание быть свободной. Он хочет быть таким же, как она. …И делится с ней нежным, едва уловимым – мысленным! – прикосновением: "Давай всплывать, крошка. Ты устала. Тебе надо отдохнуть". Тихая расслабляющая ласка постепенно гасит яростное пламя, которое не может гореть вечно. Акула затихает. По связи Куоритчу приходит принятие его воли и согласие подчиняться. Рыба медленно идет вверх. Вот и умница. А сначала была такая злая. Лиззи. Он назовет ее Лиззи. Это имя одной из женщин в его прошлой жизни. Та еще была стерва. Правда, на ласку тоже поддавалась. Иногда. ***** Некоторое время у Куоритча уходит на то, чтобы объяснить Лиззи, что нужно двигаться почти у поверхности – так, чтобы он мог набирать воздуха в легкие. Они всплывают, и полковник долго откашливает кровь. Все-таки здорово быть в синем теле – у обычного человека от таких перепадов давления сразу бы разорвались кровеносные сосуды. Наконец он приходит в себя, делает глубокий вдох, и они снова ныряют. Привыкают. Притираются друг к другу. Потоки воды скользят по ним, насыщая обоих энергией моря. Это непередаваемое ощущение. Куоритч пилотирует управляемую смертоносную торпеду. И далеко не сразу замечает, что солнце уже склоняется к закату. Надо же, он провел в воде целый день и даже не заметил этого. Пора возвращаться. Лиззи подплывает к ближайшему рифу. Куоритч прощается с ней ласковым мысленным касанием – "Встретимся завтра" – выбирается на скалу и зовет икрана. И снова под крыльями расстилается бирюзовая волнующаяся поверхность. У горизонта, где соприкасаются небо и море, горными грядами громоздятся кучевые облака, расцвеченные багровым и алым. Небо и море. Куоритч не может решить, какой мир прекраснее. Ему нравятся оба. Впереди показывается еще одно стадо тулкунов. Киты тоже замечают его и переворачиваются в воде, издавая низкие звуки. Икран кричит – и кричит им явно в ответ. Они что, друг друга приветствуют? В этом фантастическом мире даже разные виды способны общаться и понимать друг друга. Да к черту все. Полковник скользит к воде и замедляет полет икрана насколько возможно, плавно закладывая круг возле плывущего впереди кита. Тулкун смотрит на него умными глазами. – Передай своим братьям на суше, – говорит ему Куоритч, – что пепельный народ вышел на охоту. И скоро они придут на рифы.