Домик в метели.

Зоро никогда не боялся холода. Ему чаще всего было плевать на удручающе низкие показатели градусника, кое-как просматривающиеся сквозь запотевающие стекла их домика. Снаружи мороз приятно щипал его щеки и нос в такие дни, а ноги прободали в мягком блестящем снегу почти по колено. Он любил природу такой, какой она была — неудобной для человека, непредсказуемой, всевластной. Но сейчас эта любовь сменялась на ненависть; все приятные чувства вытеснялись, затирались, а моменты единения с природой, моменты беспрекословной любви к горным массивам и горнолыжным трассам стремительно очернялись. Тревога, гнев, отчаянье от бессилья — вот что чувствовал Зоро. Зоро не боялся холода. А вот Санджи — ещё как. Зоро обернулся. Санджи сжался в комочек около камина. Дрова тлели, отдавали последние жалкие крохи тепла и света их дому. Санджи смотрел на них, не отрываясь. Взгляд — нечитаемый. И искры в голубых глазах угасали так же быстро, как и догорающие угольки. Несколько дней бушевала метель. Зоро не мог простить себя за то, что он упустил, просмотрел прогноз погоды, не обратил внимания на пометку «ветер до 20 метров в секунду, сильные осадки». Их с Санджи домик в горах, скрытый на склоне недалеко от горнолыжной базы, в которую они оба регулярно наведывались ради работы и отдыха, в одно мгновение занесло снегом. За одну жалкую ночь их двери завалило; и да, у Зоро вполне хватило бы сил пробить дорогу сквозь тяжелые метровые слои снега, но толка от того не было — сильный ветер вернул бы все сугробы назад в одно мгновение. В такую погоду из домика выходить в принципе опасно. Но и оставаться в нём тоже невыносимо. Деревянный каркас стонет от особо резких порывов ветра. Окна будто вот-вот сорвёт с петель. Угли в камине стремительно догорали. Это были последние дрова, что у них были. До базы было не дозвониться — там всё закрыто. Никто не обнаружил пропажи шефа ресторана и тренера, потому что работы в такие дни не было вовсе, значит и пропажей это не считалось. Их друзья и коллеги о них не беспокоятся; знают, что Зоро и Санджи не пропадут. Иногда излишняя вера окружающих в их силы оборачивалась большими проблемами. Да и сотовая связь, честно говоря, из-за бури за окном барахлила. Сколько бы Зоро не пытался, звонки обрывались, а от звука оставались лишь сплошные помехи. Зоро прикрыл глаза, в который раз за день пытаясь очертить в голове схему спасения. Главная проблема — дрова закончились. За новыми дровами не выйти. До служб спасения не дозвониться. Их никто не ищет. Даже если ищут, всегда остаётся возможность, что их никто и не найдет в такой-то буре. Что делать дальше? Санджи тяжело вздыхает. По нему видно — он старается не дрожать, не выдавать свой страх. В хижине постепенно холодает. Свечи они все уже прожгли, так что единственный источник света — благородно открытая сугробом кромка постепенно темнеющего сумрачного неба за окном. Им двоим помогла бы разрядка; драка, спор, упрёк. Но Санджи молчал. Он не говорил очевидное «это ты виноват, тупое Маримо!». Как можно было не запасти дров? Не проверить, хватит ли им на неделю, на месяц, да даже на год, пускай вся хижина будет завалена дровами, так, что ногой не встать, что места свободного нет! Зоро не мог подступиться к Санджи, не мог открыть рот, его давила вина, и, честно говоря, он не знал, как исправить ситуацию и взять ответственность за свои ошибки. Каждый туристический сезон у них много работы, почти нет выходных, они оба валятся с ног, а дома успевают лишь поспать, и то не больше часов шести. Зоро забыл о генераторе, что сломался из-за бури, забыл о дровах, обо всём забыл, он ведь в быту тот ещё инвалид. Санджи верно говорил — безрукий и безногий Ророноа, периодически допускающий ну совсем детские ошибки. Зоро бросает очередной беглый взгляд на Санджи. Тот сидит, не двигается. Смотрит в одну точку — на камин, пустой и бесхозный, на угли, что догорели и рассыпались в прах. Зоро думал, почему же Санджи на него не кидается; а потом до него дошло. Явно же сам сидит и грызет себя, обвиняет. Сам на себя валит груз ответственности за, справедливо рассуждая, общие ошибки. Да, виноваты оба, что недоглядели. Да, с моральным аспектом проблемы разобрались. Но дальше-то что? Ветер за окном взрыл, полоснул порывом, словно кнутом, по их домику. Ставни затрещали, но не поддались. Снег перекатился за окном, наваливаясь на стенки дома. Санджи даже не дёрнулся, хотя стоило бы. Зоро ходил туда-сюда, не находя себе места. Они думали, что буря закончится быстро. День, не больше. Но метель не кончалась, отметки на градуснике падали всё ниже. Хуже, что так же стремительно температура опускалась и внутри дома. Губы Санджи дрогнули. Только сейчас Зоро заметил, как заметно они посинели. Остатки тепла, что тот жадно собирал, надолго не хватило. — Мне очень жаль. Зоро пересёк их маленькую гостиную в одно мгновение. Схватил Санджи за рубашку, потянул к себе и взглянул в глаза. В тех — тревога, боль. На лице — улыбка. Зоро стискивает зубы. — Не смей. — Зоро. Связи нет. Дров нет. Мы… — Молчи. Не надо. В их паре оптимист — Санджи. Он всегда улыбчив, всегда видит плюсы. То, как он радовался приобретению этого домика, хотя покупка эта, в самом деле, отрезала его от излюбленной городской жизни практически напрочь, всегда Зоро удивляла. Зоро знал — Санджи сделал это для него; переехал, перевёлся работать поваром на горнолыжную базу. Санджи улыбался, когда они проснулись и поняли, что их замело с концами. Улыбался даже тогда, когда оба осознали, что дров осталось на пару дней, а с учетом сломанного генератора, у них нет даже горячей воды. Санджи улыбался. Даже сейчас. Зоро знал — он недостоин такого отношения. Только не в этой ситуации. Санджи дрожал. Температура падала. Ветер завывал за окном, резко и оглушающе. Было слышно, как стонут на склонах деревья, когда их стволы гнулись, а кроны ломались, трескались, сдавались под натиском природы. Вот только Зоро не привык сдаваться. Зоро сорвал с дивана тёплое покрывало; оно опустилось на плечи Санджи, тяжёлое и колючее, чистая шерсть. Зоро хотелось согреть и приободрить своего парня. У них нет огня, у них есть только надежда, что буря вот-вот кончится. Но тяжелое однотонное небо, затянутое облаками, говорило об обратном. — Что ты творишь, глупый? — Санджи смотрит на него, взгляд затуманен, не сфокусирован. — Пытаюсь тебя согреть. — О себе сначала позаботься, дубина. — Мне не холодно, — Зоро даже приятно слышать оскорбления; хоть какие-то нотки эмоций появились в родном голосе, наконец. — Т-ты вообще человек? Даже водоросли не живут в таких температурах. Санджи укутывается в одеяло поплотнее. Линия плеч — тонкая, хрупкая. В такие моменты Зоро осознает, сколько в этом на вид худом теле на самом деле прячется силы. — Человек я, человек. Мне просто не настолько холодно. У меня мышечной массы побольше будет. На это Санджи лишь надменно хмыкнул, не озвучивая очевидную мысль: мышцы-то не главное. Зоро подсаживается рядышком. Аккуратно, будто боясь спугнуть. Сидеть у потухшего камина — мало смысла; ещё меньше двигаться в любую другую часть дома. Санджи не спешит прижиматься к Зоро. Он клюет носом. Сквозь окна и щели ставен пробирается холод. Или это мурашки тревоги бегут по спине и рукам? — Санджи, нельзя засыпать. Санджи! Зоро притягивает парня к себе. Тот, словно шарнирная кукла без опоры, валиться в его объятия. — М… тепло. Ты всегда такой горячий, словно печка на ножках. И тут до Зоро начинает доходить. Очевидно, но так пошло: единственный источник тепла во всём доме сейчас — это он сам. Наверняка, от его кожи жара исходит больше, чем от стремительно остывающих углей. Он целует Санджи в макушку. Тот вздрагивает, будто не ожидая. — Зоро?.. Поцелуи не прекращаются. — Санджи, всё будет хорошо. Губы, ещё теплые, касаются волос, лба, потом ледяного кончика носа, спускается ниже. — Санджи, тебе нельзя засыпать. Давай, будь со мной. Шея, плечи, ключицы — всё дрожит. — Тебе становится теплее, Санджи? Прижмись ко мне. Я отдам тебе всё своё тепло. Поцелуй за поцелуем, наконец, Зоро добирается до губ. Они сухие и горячие у него самого, и пугающе ледяные у Санджи. — Н-нет, — Санджи отстраняет его. — Не надо. Мне твоё тепло, не надо… Голос звучит вяло, совсем неуверенно. Зоро цепляется за это; ему не хочется принуждать своего парня, но отпускать его сейчас — глупо, безрассудно. Сейчас нужно быть рядом, вцепиться в него, забрать сон и тревожные мысли, вырвать их, растоптать. Зоро целует его снова. Сминает губы, кусает их, легонько оттягивает, проводит по их изящно очерченной границе языком. Санджи шумно выдыхает. На бледном лице выступает румянец. А это уже ощущается как неоспоримая победа, и над упрямством, и над холодом. — Зачем ты меня останавливаешь? — Зоро обнимает Санджи крепко-крепко, целуя в покрасневшее ухо. — Я в порядке… — Ты не в порядке. Ты холодный. Ты дрожишь. Дай мне тебе помочь, дай согреть. — Н-ну, не назвал бы это помощью, — Санджи смущенно хихикает. — Но… Тот резко замолкает. Зоро хмурится. — Что «но»? — Если уж я и выбирал бы, как умереть, то, наверное, твои объятия — не самый худший вариант. Он засмеялся, окрашивая эту мрачную шутку своим внутренним светом. Светом настоящего солнца. Ророноа смотрит на Санджи влюбленно; это точно твёрдое согласие, если переводить с языка упрямого повара. А больше ему сейчас и не нужно. Внезапный поток холодного воздуха обдал живот, когда рука Санджи мягко скользнула под его кофту. Зоро судорожно вздохнул; раздеваться сейчас — самоубийство. Хотя, с другой стороны, обнаженные тела тепло передавать будут всяко лучше, чем плотная ткань свитеров. Он поддался, стянул верхнюю одежду, пока Санджи помогал ему, слегка неуклюже, но активно. Мурашки пробежали по спине, ведь температура в доме ощутимо упала. Но мороз испарился с кожи, как только руки Санджи коснулись её. Игриво он провёл вдоль лопаток ногтями, и Зоро хрипло застонал, осознавая, что, возможно, всё раннее сопротивление со стороны его парня было ой как наигранно. Зоро наклонился, целуя Санджи, ответно цепляя руками подол свитера и утягивая его вверх. — Х-холодно, — наконец выдал парень, прижимаясь к Ророноа поплотнее, — Блять. Я так откинусь ещё до самого интересного. Зоро смеется. Мрачный подтекст чёрного юмора угасает в его заливистом смехе. — Я накидаю побольше одеял, хорошо? Санджи скованно кивает. Зоро встаёт, и, поежившись, оглядывает беглым взглядом комнату. Жить в вечной зиме тяжело, но приспособиться можно. Вот и Санджи с Зоро приспособились — накупили целую кучу тёплых вещей. Санджи в тканях разбирался, потому тащил в дом и «мериносовую шерсть», и «кашемир», и «ламу», на что Зоро лишь пожимал плечами, не понимая, к чему тратить такие большие деньги за надпись на бирке. Но сейчас Ророноа хотелось взять слова назад. Эти пафосные названия только что спасли его голую задницу от вечной мерзлоты. Через пару минут вокруг камина было раскидано куча покрывал, одеял и колючих пледов. Один из них, самый приятный на ощупь, Зоро накинул себе на плечи, вновь наваливаясь на Санджи, вжимая его в уже мягкий от большого количества вещей пол. — Так лучше? — Ага. Иди сюда уже… Санджи игриво потянул на себя края пледа, вместе с тем притягивая и Зоро. От остальной одежды избавляться было уже легче; прячась в утепленном коконе, они могли позволить себе стянуть домашние штаны и нижнее белье. Зоро мягко усмехнулся, отмечая, что и без активных предварительных ласк Санджи уже достаточно возбуждён. Но потянуть всё-таки хотелось. Зоро припал губами к прохладной белой коже. Поцелуи, сначала нежные и бережные, постепенно становились грубее и напористее. Ключицы были мягко исцелованы, но вот торс и бёдра уже заметно покрывались красными пятнышками от засосов и укусов. Чем горячее тело, тем громче стоны. Санджи выгибался, податливо и изящно, Зоро чувствовал дрожь чужого тела в своих руках, завороженно наблюдая, как напрягаются мышцы на сильных ногах и подтянутом торсе. Поцелуй в головку члена выдался совсем уж громко-пошлым. Санджи даже утихает на мгновение, будто не ожидая такой ласки. Зоро пользуется этим, аккуратно опуская руку ниже; Санджи вздрагивает. Санджи узкий. У них, всё-таки, давно не было секса. Из-за загруженности на работе, из-за быта, из-за этой чертовой бури. Но сейчас Зоро хотелось отыграться, будто в последний раз, надеясь при этом всей душой, что этот раз действительно для них двоих не последний. Пальцами Зоро ощущает, какой Санджи внутри; горячий, живой, приятно сжимающий. Тело поддается постепенно, но им некуда спешить, у них всё время мира, им и конец света сейчас нипочём. Даже если это их личный конец света, они и его оттянут, лишь бы побыть друг с другом подольше. Язык скользит вверх-вниз, от основания члена до самой головки, цепляя её, щекоча, издеваясь. Зоро, взяв член Санджи в рот, медленно и мягко его посасывает, не замечая, как кое-чьи тонкие пальцы стискивают в резвом жесте его короткие волосы. — Блять, Зоро… — рык откуда-то сверху заставляет Ророноа помедлить, — Не смей надо мной издеваться. Резкий рывок чужих бёдер оказался более чем неожиданностью. Зоро ощутил, как чужой член грубо, неприятно задевает нёбо, давит на язык, толкается глубже. Возможно, действительно не стоило так тянуть. Сегодня его парень был особенно нетерпелив. Санджи стискивает его волосы, делает несколько рывков, несдержанных и требовательных, прежде чем кончить. Сперма солёная и горячая, она пачкает, она липнет, она стекает по подбородку. Зоро отстраняется, пытаясь отдышаться. — Санджи, какого… Толчок в грудь — такой же неожиданный, как и все действия Санджи до этого, валит Зоро на спину. Теперь Ророноа снизу, лежит на множестве одеял, недоумевающий и беспомощный. Он моргает, смотрит в потолок потеряно, пока на бёдрах отчётливо не становится ощутим вес чужого тела. — Зоро. Какой же ты всё-таки невыносимый. Санджи опускается, целуя Зоро. Силуэт в темноте — тонкий и родной. Руки блуждают по его телу, горячие и умелые. Пледы смяты, они впитывают в свои изгибы тепло разгоряченных тел. Член Зоро упирается между ног Санджи, и тот опускается, помогает себе руками, издавая какой-то непривычно тихий, скомканный стон. Зоро ощущает, как у него срывает крышу. Внутри Санджи всё так же — узко и мягко. Всё кружится вокруг — потолок, камин, окно, Санджи. Санджи цепляется за его плечи, царапая их ногтями, оставляя красные ровные полосы, в отместку за засосы. Стоны слишком приглушенные, будто парень внезапно решил спрятать всё в себе. Но Зоро ему не позволит. Ророноа опускает руки на чужие бёдра. Даже в темноте он различает, как отличаются тона их кожи, наслаждаясь этим контрастом долю секунды, а потом… Толчок. Санджи стонет, выгибается в спине. Он — дуга, натянутая струна. Зоро и этим наслаждается. Их бесконечное соперничество, что в жизни, что в постели играло им только на руку. Так можно было наслаждаться друг другом с полной отдачей. Для них двоих не было рамок и условностей, только секс, только перетягивание каната первенства на себя, и то за пунктик, кто кому доставит большее удовольствие. Зоро двигается, Санджи тоже. Их тела переплетаются, их стоны сливаются воедино. Они не могут подстроиться под темп, даже несмотря на то, что Санджи седлает Зоро, окончательно контроль отдавать никто из них не хочет. Звуки — шлепки, влажные и громкие. Зоро сталкивается бёдрами с ягодицами Санджи, и непонятно, кто из кого выбивает стоны. Ророноа протягивает руку вверх, отрывая её от бёдер, скользит по напряженному торсу партнёра, будто пытаясь ощутить под пальцами судороги напряженных мышц. Его пальцы касаются чужого члена, игриво сжимая. Он чувствует — Санджи на пределе. Пара рывков, пара движений его руки, и парня заметно пробивает дрожь. Санджи насаживается до упора, запрокидывая голову назад. Стон — долгий, полный наслаждения. Сперма пачкает руки Зоро, а от того, как Санджи выглядит, как сжимает его изнутри, как в принципе утопает в удовольствии, он тоже кончает. Картинка перед глазами плывёт; синий, холодный свет ночи, пробивающийся в окна, сливается в единое целое с темнотой. Горячее тело Санджи наваливается на него сверху, грузом тяжелым, но приятным. Зоро закрывает глаза, прислушиваясь к рваному дыханию парня, словно к колыбельной. И всё в один миг проглотила темнота. *** Всё было залито белым, ослепляющим светом, будто в лицо Зоро направили самый яркий из существующих прожекторов. Что открывай глаза, что закрывай — разницы не было. Весь мир вокруг лишь полотно, залитое белизной. На мгновение в голову залезли совсем уж мрачные мысли; свет в конце туннеля, так там говорилось? Но все надежды на попадание в рай оборвались от одного только голоса, до ужаса бодрого и громкого: — О, ребята! Вы тут живые? Что-то заёрзало на Зоро. Куча пледов шевельнулась, плотные складки ткани раздвинулись, и светлая копна волос показалась из-под всего этого хаоса. — Блять, Луффи?! Что ты здесь делаешь? — Санджи, приподнявшийся над Зоро на локтях, мало того, что был полностью обнажён, так ещё и выглядел, словно взъерошенный цыплёнок, готовый в любой момент ринуться в бой. Луффи стоял в дверном проёме. За его спиной виднелся хаотично-криво прорытый тоннель в огромном сугробе. Часть снега провалилось в комнату, даже не тая на холодных деревянных половицах. Потоки ледяного сквозняка полоснули Зоро по голому торсу, который до этого прикрывал своим телом Санджи. Парень поморщился, контраст температур заставил его проснуться, убеждая — всё это вовсе не тревожный кошмар, а жестокая реальность. Тем более, это был не больше, чем сквозняк, не сравнимый с теми порывами ветра, что крушили всё вокруг последние несколько суток. — Как это — что? Я дров вам притащил. — Дров? — Зоро в недоумении открыл рот. Он бросил на Санджи беглый взгляд, и, кажется, тот тоже пребывал в легком шоке. Но Луффи просто мягко пожал плечами, будто на улице три дня не бушевала страшная снежная беря. — Ну да. Вдруг у вас закончились. Зоро и Санджи переглянулись. Обоюдное недоумение на лицах быстро переросло в улыбку, а после — в заливистый смех. Луффи тоже засмеялся, хотя, скорее всего, даже не понимал, что этих двоих так насмешило. И их яркий смех вновь наполнил стены дома ушедшим ранее теплом.