Танцы на стёклах

***

      — Тиша, пожалуйста…       — Прости, Лариса, но я не могу. Отношения со мной… Это как танцевать на стёклах… Я не хочу причинять тебе боль, дорогая…

***

      Когда-то давным-давно, когда её юное глупое сердце билось ради Мортиши Фрамп, Ларисе отказали. Безжалостно растоптали чувства и бросили прямо лицо, прикрываясь красивыми, но пустыми фразами. Её посчитали недостойной, слабой, а вот Гомеса — нет. Аддамсу досталась любимая девушка, немереные богатства и лихая слава злодея, а Уимс — роль забытой подруги и одиночество, которое грызло и днём, и ночью.

***

      — Мисс Аддамс… Уэнсдей, я ничего от тебя не жду… Просто позволь мне быть рядом…       — Быть рядом со мной — как танцевать на стёклах. Танцы на стеклах — танцы не для слабых. Танцы без правил, вы так не смогли бы…

***

      Теперь, спустя годы, её зрелое, но такое же глупое сердце билось ради Уэнсдей Аддамс. Ради несносной девчушки с косичками, выматывающей ей душу и нервы и решившей стать похожей на свою мать хотя бы в одной черте — разрушить все стены, защищающие сердце Ларисы, и утопить в боли от отказа. И снова эти причудливые фразы о танцах, не имеющие никакого смысла.       В этот раз было больнее: чувства проломили себе путь наружу с огромным трудом, едва заставляя гордую и непоколебимую директрису признать и принять их; предметом неожиданной, но такой сильной привязанности стала не сверстница, а младше на полжизни ученица; отношения, которые, будто бы стали развиваться в нужном направлении, были быстро и безжалостно оборваны, оставляя внутри пустоту.

***

      Лариса Уимс не была дурой. Она никогда не мечтала о прекрасном будущем рядом с Уэнсдей, счастливой семейной жизни и любви до гроба. Разница в возрасте и статусе удерживали женщину от неподобающего поведения, её любовь, ядовитая, болезненная, но искренняя, перетекла в заботу, желание защитить, помочь и просто быть рядом.       Казалось, Аддамс была согласна. Смиренно, хоть и не без резких комментариев, приняла присутствие Ларисы в своей жизни, пыталась хоть иногда следовать её просьбам и позволяла быть рядом. Со временем привыкла к чужой руке на плече, дарящей поддержку, вечерним посиделкам в кабинете и тихим разговорам. Позволяла себе небольшие, но искренние улыбки, расслабленную позу и прикрытые глаза, когда директриса нежно массировала пульсирующие виски. Да, это она тоже позволяла.       Было ли это из-за того, что Уимс едва не умерла у неё на глазах, или девушка просто сдалась, решив, что иметь ещё одного союзника — не так уж и плохо? Ларису это не интересовало. Она показывала свои запретные чувства единственным способом, который ей был доступен, и то, что Аддамс их принимала, делало её счастливой. Большего она и просить не могла.       А потом Уэнсдей заметила. Тоскливые взгляды, дрожащие улыбки, влажные ладони и слишком длинные, чтобы казаться случайными, касания. Она заметила и сделала правильные выводы. Лариса Уимс была по уши влюблена в свою ученицу и даже не смогла этого скрыть.       Это было началом конца. Больше не было немного неловких, но спокойных вечеров у камина, для которых Уимс всегда могла найти причину. Пропали шутки и подколы, которые делали день Ларисы веселее и радостнее. Исчезла возможность быть частью жизни любимого человека.       Уимс понимала Уэнсдей. Какой девушке, даже такой странной и особенной, как Аддамс, было бы приятно такое неподобающее внимание со стороны взрослой женщины? Кто в здравом уме выбрал бы Ларису — усталую и глупую директрису, сделавшую академию своим вторым домом? Никто, и Аддамс тоже не выбрала. Больно, но ожидаемо.       Лариса была готова отступить. Говорят, если любишь человека — отпусти его, и она бы отпустила. Отошла бы подальше и охраняла издалека, в тайне гордясь своей маленькой девочкой, которая, несомненно, делала бы невероятные успехи. Она сделала бы это.       А потом Аддамс упомянула о проклятых танцах и стекле — дурацкая аллегория, учитывая, что чувства к Уэнсдей были скорее дуэлью на шпагах, в которой Уимс проиграла ещё до начала поединка, а не танцем. Лариса никогда не любила танцевать.       Ужасное чувство дежавю поразило Уимс и не желало отпускать. Днём и ночью она вспоминала эти проклятые слова, которыми её отвергли мать и дочь. Почему именно так? Почему просто не сказать, что чувства невзаимны? Зачем давать ложную надежду, что если Лариса не побоится, если станцует на метафорических стёклах, то в этот раз выберут её?

***

      Алкоголь — самый верный друг. Лариса любила Мортишу — алкоголь был рядом, чтобы залить боль от отказа. Лариса любила Уэнсдей — то, что её снова отвергли, было проще принять с алкоголем. Говорят, что главное в жизни — стабильность. Лариса была стабильно несчастной и пьяной.       Но алкоголь — также самый худший друг. Именно он толкает людей на безрассудные поступки, которые никогда не заканчиваются хорошо. Он же и привёл одной ночью Уимс в фехтовальный зал — пьяную, расстроенную, но решительно настроенную доказать всем, что она достойна. Ей бросали в лицо философскую метафору о танцах на стёклах? Пожалуйста! Она заменит метафору реальностью.       Первый удар по одному из огромных настенных стёкол, которых в помещении было предостаточно, вызвал несдержанное шипение сквозь стиснутые зубы. Было больно, кожу жгло и щипало, первое разбитое стекло упало на пол, прямо к босым ногам женщины. Второй удар — гораздо сильнее — на мгновение оглушил Уимс: так громко падали на паркет осколки в ночной тишине. Следующие удары она не считала — просто била кулаками направо и налево, кроша все зеркала вокруг, раня руки в крови и загоняя мелкие осколки под кожу. По лицу катились злые пьяные слёзы — было больно, невыносимо больно, но останавливаться Лариса не собиралась. Она докажет, она доведёт, что не слабая, что не боится, что достойна любви.       Пол под ногами был усеян битым стеклом. Сделай шаг — и острые осколки пронзят нежную кожу, пуская алую кровь.       — Это то, что вы хотели? — хриплый шёпот в никуда. — Это то, что я заслуживаю?       Ответа, естественно, не последовало, зато был крик. Громкий, несдержанный и полный боли, когда беззащитные ступни оказались на битом стекле, которое впивалось и прорывало нежную кожу. Это, действительно, был танец — стоять спокойно на осколках было невозможно. Ноги в агонии перемещались, пытаясь увернуться от адской пытки, но постоянно наступали на зеркальные слёзы, загоняя их глубже и сильнее, казалось, до самого сердца.       Пребывая в тумане от алкоголя и всепоглощающей боли, Лариса специально, вопреки зову тела, сильнее жала ногами на осколки, подпрыгивая в диком ритме. Ни слёзы, ни крики, ни стоны — ничего не было важно. Только танец, не на жизнь, а на смерть, и стёкла, рушащиеся под её ногами и доставляющие невыносимую боль. Если это то, что ей может предложить Уэнсдей, — Лариса возьмёт всё без остатка.

***

      Уимс не знала, сколько продолжалась её хореографическая агония. Она помнила только тот момент, когда тело не выдержало испытания и заставило Ларису упасть на колени, добавляя ещё одну порцию боли. Потом была тьма.       Она пришла в себя от непрерываемых пощёчин и громкого шёпота, которые вырвали её из болезненного дурмана. Просыпаться не хотелось: во сне боль была мягкой и приглушенной, а наяву — резкой и непрекращаемой. Ступни горели огнём, колени — тоже, голова раскалывалась, а лицо горело от чьих-то ударов.       — Директриса Уимс! Откройте глаза! Директриса, ну же! Вы должны открыть чёртовые глаза!       Голос был знакомым, голос был родным и любимым, и это заставило веки дрогнуть, чтобы рассеянно посмотреть на того, кто пытался до неё достучаться, того, кому было не всё равно, что с ней.       Перед ней было взволнованное лицо Уэнсдей: огромные карие глаза, смотрящие на неё с ужасом, прямо как тогда, когда Лорел уколола её белладонной; что-то быстро говорящий рот, который Лариса месяцами мечтала поцеловать; дорожки от слёз на слишком бледных, даже для Аддамс, щеках.       — Уэнсдей… — голос не хотел слушаться, горло было сухим, как пустыня. –Родная, не плачь… Кто тебя обидел?       Даже пьяная, даже почти без сознания от ошеломляющей боли, Уимс не могла не заботиться о девушке, которая украла её сердце.       — Что же вы наделали? Что натворили… Зачем… — голос Уэнсдей дрожал, а глаза потерянно смотрели на израненную женщину, не понимая, что сделать. — Я не это имела в виду! Глупая, глупая, зачем вы это сделали?       Пальцы то нервно поглаживали лицо директрисы, то со всей осторожностью касались окровавленных колен, то замирали над ступнями, превращёнными в кровавое месиво.       — Я танцевала… на стёклах… ради тебя… — на губах Уимс появилась измученная дрожащая улыбка. — Я просто хочу… быть рядом… Ничего не прошу… Никогда не заставлю любить в ответ… Просто позволь… защитить…       Слова, которые должны были успокоить, вызвали у Аддамс её больше слёз. Сдавленно всхлипывая, девушка внезапно подалась вперёд, осторожно обнимая Ларису. Сухие губы с небывалой нежностью начали целовать заплаканное лицо женщины:       — Простите меня… Прости меня, пожалуйста… Я не хотела… Я не подумала… — слёзы душили Аддамс. — Я вас люблю… Просто не могла принять… Прости… Моя любовь приносит только боль… Я приношу только несчастья…       Рыдающая ученица прижималась ещё ближе и сильнее, дрожа всем телом и нарушая тишину в зале тихими признаниями. Уэнсдей любила её. Уэнсдей плакала у неё на груди и обнимала крепко-крепко, будто от этого зависела её жизнь. Уэнсдей просила прощение за причинённые муки, будто какая-то боль могла оттолкнуть Уимс от своей любви.       — Глупая… Глупая моя девочка… — сипло прошептала Лариса, невесомо гладя девушке волосы. — Ты сделала меня такой счастливой… Живой… Нужной… Просто тем, что разрешала быть с тобой рядом… Я так тебя люблю, родная…

***

      Лариса Уимс не была дурой. Она всё ещё не позволяет себе мечтать о прекрасном будущем рядом с Уэнсдей, счастливой семейной жизни и любви до гроба. Разница в возрасте и статусе продолжают удерживать женщину от неподобающего поведения, хотя теперь только на публике, чтобы избежать неловких разговоров и объяснений. Но её любовь больше не была ядовитой. Болезненной — да, потому что Аддамс любила пожёстче, — но отнюдь не отравленной.       Потому что в этот раз всё было взаимно. Потому в этот раз её глупое сердце не собирались разбивать. Потому что Лариса полюбила танцевать на стёклах.