Часть 1. Снежное воскресенье
27 февраля 2023 г., 15:12
Снег щедро посыпал улочки торгового квартала, обещая, что Рождество в этом году будет снежным. Повсюду, в поисках подарков, сновали люди, пряча носы в теплые шарфы. Лавки и магазины были наряжены так, что больше походили на пряники в сладкой глазури. Повсеместно мелькали красные ягоды остролиста. Витрины, освещенные дополнительной подсветкой, искрились всеми цветами и притягивали взгляд к празднично оформленным товарам. У каждого входа висели гирлянды-сосульки, разноцветные и прозрачные, словно сахарные леденцы. Дети, волочащиеся вслед за суетливыми взрослыми, то и дело засматривались на них, в надежде ухватить хоть одну и потянуть в рот. Казалось, только коснись они едва теплых, раскрасневшихся от мороза губ – как тут же растворятся нежной сладостью.
В самом сердце торгового квартала, друг против друга, находились два самых главных, самых желанных магазина для местной детворы. По правую сторону, возведенная из резного камня с остроконечной крышей, высилась красной свечой, лавка кукол Гилберта Грэма. Старик-кукольник знал и любил свое дело. Получив в наследство от отца лавку, он решил для себя, что людям, в особенности детям, во все времена нужна радость и начал изготавливать кукол из дерева. Делать что-то руками ему было просто и в удовольствие. Гилберт всегда рассказывал заходящим в лавку детям:
— Вот берешь ты брусочек. По нему ножичком так, эть! – и, словно в доказательство своих слов, он поддевал ножом для резьбы деревянный слой и отбрасывал в сторону завиток стружки. — Смотри, вот уже виднеется твой солдатик. Это голова его будет! Потом нарисуем ему красками глаза. Лаком покроем. Магия, думаешь? А то ж!
Дети завороженно следили за его движениями, а потом дергали родителей за рукав и просили купить куколку, ожившую на их глазах.
Со временем количество посетителей лавки всё росло, и руки Гилберта пропахли лаком и красками. На витринах начали появляться не только деревянные куклы, но и марионетки, а также пара фарфоровых красавиц. Гилберт прослыл человеком трудолюбивым, добрым, но не гнушающимся промышлять хитростью, поскольку всегда держался мысли, что любить свое дело – это, конечно, хорошо, но хлеб покрывать маслом тоже надо.
Поэтому, в равной степени как для удовольствия своих покупателей, так и для наполненности своего кармана, он уже около года держал в лавке черного кота. Кот встречал посетителей, реагируя на звон колокольчика. Рассматривал их своими зелеными, по-человечески смышлеными глазами. Иногда мирно спал на витрине, вызывая умиление взрослых. Часто игрался с бантиками подарочных коробок, развлекая детвору. Гилберт относился к коту снисходительно-добро. Кот обладал своенравным характером и, иногда, рвал и ронял коробки с куклами. Но какое Гилберту дело до расходных картонок, когда малышня смеётся от его шалостей, а родители щедро раскрывают кошельки? От этого, дети любили эту лавку, заходили чаще прежнего и невольно привязывались к пушистому зверьку. Кто-то из приходящих детей дал коту имя – Эрен.
Так и прижилось.
Под предлогом погладить милое животное, дети тянули в магазин и своих родителей. А те, в свою очередь, утомленные поисками подарков, которые угодят всем членам семейства, нет-нет, да что-нибудь покупали. Не уходить же с пустыми руками в канун праздника.
Оставалась всего неделя до Рождества. Кукольник выставил перед входом в лавку ель с самыми пушистыми ветвями, которую только смог найти. Всё утро он ходил вокруг нее кругами и рассаживал на каждую ветвь по маленькой резной куколке в зимних нарядах. Этих кукол Гилберт вырезал всю ночь. Посчитал, что постарайся он сегодня, то завтра его магазин будет самым нарядным в округе. А это обязательно привлечет ошалевших от суеты и готовых расставаться с деньгами покупателей.
Каждый житель города стремился украсить свой дом так же, как это делали владельцы магазинов. Хотелось сделать покраше, да получше, чем у соседа. Но украшения стоили дорого, а деньги давались тяжело, поэтому, закусывая губы, в лавках отоваривались чаще продуктами. А дома украшали чем могли. Поэтому, украшенные лавки всегда притягивали взор. Красота ослепляла.
Гилберт надел праздничный колпак и присел на табурет перед прилавком. В лавке было тепло натоплено, и бессонная ночь напоминала о себе чувством дремоты, отчего Гилберт то и дело клевал носом. Тем временем его куклы на ветвях сидели торжественно, показывая всем своим видом, как на самом деле нужно украшать свой дом. И люди окидывали взглядом ель и кривили рты. Люди хотели так же.
На витрину кукольник выставил свою самую нарядную фарфоровую куклу по имени Армин. Старик-кукольник был человеком простым и никогда не давал имена своим творениям. Зачем ломать голову и искать имя? Он продаст куклу какой-нибудь девочке, та ее как-нибудь да назовет. Судьба проданных товаров его волновала мало. Но эта фарфоровая кукла была другая: легко лепилась, обжигалась. Впитывала в себя краски почти не деформируя цвет.
Гилберту работалось с ней так радостно, что он полюбил эту куклу чуть больше, чем следовало бы любить товар. Только глянул на неё, как в душе зазвенело. Да громче, чем звон монет – и не удержался. Дал имя.
А сегодня выставил не просто куколкой, а в подарочной упаковке – бери и клади под елку! Светловолосый, с блестящими голубыми глазами, он походил на Рождественского ангела. Бархат его фрака был выполнен в сапфировом цвете и давал такую глубину восприятия, что, казалось, коснись – провалишься. Золотые пуговки, любовно отполированные мастером, мерцали звездами в ночной синеве костюма. На красоту витрины кукольника слетались, как пчелы на мёд, восторженные покупатели, а он согревал их в ответ своей сонной улыбкой. Внимание – награда для творца.
***
По левую сторону улицы, заняв целых две витрины, красовался магазин подарков с гордым, но непонятным для горожан названием «Эфемера». За прилавком стоял лавочник, оттягивая пухлыми розовыми пальцами полосатые подтяжки сливовых брюк. Пузатый, как чайник, с густыми черными усами и раскрасневшимися от пара свежеиспечённой выпечки щеками, он обводил взглядом зал и удовлетворенно кивал какой-то немой мысли. Лавочника звали Льюис Блайт, но горожане называли его просто – мистер Лу. Он любил своё дельце и сейчас, играя лоснящимися усами, радовался, что ему, наконец, удалось расширить магазин, выкупив дополнительную витрину. Старик-кукольник торговал напротив уже лет сто, прикормив горожан. И от этого, пустующее местечко долго умоляло Лу купить его и переманить тепленьких покупателей так же, как он перекатывал по утрам шустрыми пальцами теплую, рыхлую опару. До этой покупки ему часто снились пустующие, еще ничейные, стеллажи, которые сами собой, как по волшебству, заполнялись его взбитыми бисквитами. А сам он, будто, плыл по паркету обоих залов в арабеске и сыпал на посетителей конфетти. Мистер Лу всегда просыпался влажным и взволнованным от таких причудливых снов и более не смыкал глаз. Сейчас же мистер Лу спит крепким сном. Теперь он не только обладает желанным эталажем, но и заполняет его куклами, как витрины конкурента-старика. Только лучше! Лавочник распихал по мелочи всякой всячины поближе к куклам и поспешил развесить ценники. Изнутри стёкла витрин мистер Лу украсил ламбрекенами. Снаружи они создавали впечатление полуприкрытых скучающих глаз, как будто намекая, что этот магазин не-для-всех. Внутри просторного, светлого зала заливался рождественской музыкой граммофон. Посетители, заходя внутрь, выпускали на улицу густое, теплое облако, пропитанное карамелью и горьким грильяжем. Аромат стоял такой насыщенный, что почти ощущался на языке. «Эфемера» славилась тем, что в ней можно было приобрести свежие сладости к праздничному столу. Мистер Лу каждый день выставлял на витрины только что испечённые бейглы, пирожные с пралине, а в углу зала всегда красовался высокий хрустальный графин, в котором играла пузырьками ласковая крем-сода. С недавнего времени лавочник начал баловать посетителей еще сувенирами да игрушками. Куклы, которыми торговал пекарь просто в довесок, насквозь пропахли сладостью. Узнаваемый аромат делал его товары уникальными. Каждый человек, открывая покупку, сразу чувствовал, как терпкость грильяжа смешивалась с ванильным запахом напитка и плыла по комнате. В этот момент одаряемый точно знал, что держит сувенир из того самого магазина. А еще, у мистера Лу была комната с белой дверью и позолоченной ручкой. Туда разрешалось входить только взрослым. И, после такого негласного посещения, они – взрослые – выходили с предвкушённой улыбкой, будто бы, расслабляясь: вели себя раскованно и подчеркнуто благоразумно. В их глазах читалась удовлетворенная завершенность – праздник удался! Взрослые поторапливали своих детей домой, а во внутренних карманах пальто у них что-то мелодично позвякивало.***
На одной из витрин «Эфемеры», в окружении более маленьких кукол, стояла фарфоровая кукла Энни. Мистер Лу ездил за ней на самый континент, подталкиваемый в бок раскаленной кочергой зависти. Тучная фигура и шустрые, пухлые пальцы позволяли Льюису смачно вымешивать тесто, крутить его во все стороны и вытворять такие крендели, каких не закручивал никто. Но аккуратная и точная работа - кукольное мастерство - не поддавалась. Но он пытался. А после восклицал: «Нет страсти!» и хлопал массивной ладонью по столу, отчего мелкие опилки разлетались по комнате, а голова начатой было им куколки укатилась под печь. Мистер Лу потел и тужился, стоя на коленях, прижимаясь щекой к полу. Долго высматривал, шурудил черенком швабры под печью, но только глубже загнал головёшку. Чуть позже он, взъерошенный и красный, опираясь на прилавок принял решение покончить с мастерством и с этих пор закупать уже готовые товары. Так, месяц назад, на праздник уборки урожая, Мистер Лу, вооружившись с самого утра еще теплым тыквенным пирогом, пошел через дорогу к соседу-кукольнику, с целью обогатить свой ассортимент. — Гилберт, дружище! Как поживаешь? — проголосил пекарь, только ступив на порог лавки кукол. Окинул зал бодрым взглядом, энергично подошел к прилавку и водрузил на него свежий пирог. В зале было так неприятно тускло и сумрачно, что Льюису отчаянно захотелось зажечь парочку ламп. — Спасибо, Лу, потихоньку. А ты, я видел, расширяешься? Что собрался продавать? — проговорил кукольник, не поднимая головы от своего занятия – раскрашивания деревянных марионеток. — Ты же знаешь, я всегда наперёд загадываю. Скоро Рождество, все будут искать подарки … — в груди Льюиса крутился неприятный волчок, заставляя ходить вокруг да около. Он чувствовал себя, словно провинившийся мальчонка, которого поймали на горяченьком. Пекарь глубоко вздохнул, перевёл дыхание и продолжил. — Ловить момент надо, Гил! — Это да, — ответил невнятно кукольник, зажимая между зубов тонкую кисточку, покрытую краской. Он все не отрывался от работы и делал последние штрихи на новой марионетке. Повисло неловкое молчание, которое прерывалось лишь поскрипыванием кресла Гилберта. Льюису стало совсем некомфортно. Все шло совсем не так, как он себе представлял. А представлял он приятное чаепитие, при котором он, прозорливый, распишет в красках свое дельце: закупку кукол, мастеру-кукольнику. А тот будет смаковать угощение и согласно кивать, находя предложение Лу чрезвычайно интересным. Но вот он, стоит возле прилавка с этим треклятым пирогом, а старикашка – каков наглец! – даже не бросил на него взгляд. — Гил, я тут тебе пирог принес - мое новое произведение. От мастера к мастеру, так сказать! — пекарь попытался привлечь внимание к себе. В подтверждение чего мягко постучал ладонью по прилавку рядом с пирогом. — Спасибо, Лу, но не нужно было, — кукольник, наконец, поднял взгляд от своей работы и по-доброму посмотрел на давно знакомого ему пекаря. — Ты же знаешь, не ем я твои эти… сладости. Ничего личного! — он вскинул руки перед собой в примирительном жесте, — вредно мне, старику. Льюис не нашелся, что ответить. Странным было это утро: у него, общительного и предприимчивого, не клеился разговор с давним коллегой. И его лучшую выпечку в городе так бессовестно отвергли. Не то, чтобы ему было с этого обидно – добро не пропадет, но осадочек остался. Сейчас Льюису казалось, что совсем не нужно было приходить. Глупая затея. И пирог этот глупый. Все казалось ему неуместным и странным. И каким-то кривым. Но не уходить же, просто подарив пирог! Пекарь еще немного постоял, перекатываясь с пятки на носок. Шумно вдохнул, собрался с мыслями и выпалил. — Гил, я к тебе, собственно, по делу пришел. Не просто празднословить! Продай мне свою фарфоровую куколку, — только было начал, как горло сковало, словно все слова встали поперек. Внутренности сжало и по щиколоткам прошелся неприятный холодок. Что-то обвивалось вокруг его правой ноги. В мистическом полумраке зала Льюису на мгновение показалось, что это деревянная рука марионетки обхватила его за ногу. Комната покачнулась и вовсе канула во мрак. Пекарю чудилось, что в следующее мгновение кукла своей холодной, неживой рукой утащит его, непременно, под прилавок. И он, совершенно точно, останется там навсегда! Мистер Лу нерешительно опустил взгляд вниз. Пригляделся. Это было явно нечто живое и вовсе не похожее на руку марионетки. И вовсе не из дерева, а покрытое шерстью. — Эрен! — воскликнул пекарь, прижимая к груди пухлую руку. — Ну и напугал меня твой кот! Ох! Комната вновь обрела тусклые краски. Льюис, неловко посмеиваясь, достал из нагрудного кармана жилета маленький розоватый платочек, и промокнул, уже было покрывшийся испариной, лоб. Гилберт все это время смотрел на пекаря безучастным взглядом и ничто не выдавало в нем былого расположения. — А, Эрен! Иди сюда, кис-кис! — кукольник подозвал к себе питомца и усадил того на колени. — Вот проказник! Внимание кукольника снова переключилось и Льюис, разнервничавшийся и встревоженный, уже не мог дальше вести витиеватую игру. — Гил, давай к делу! Как тебе мое предложение? Хочу купить у тебя фарфоровую куклу. По двойной цене! — Она не продается, — отрезал старик, окинув пустым взглядом своего гостя. От дружеского расположения не осталось и следа. — Тогда по двойной цене и я буду направлять всех, интересующихся куклами – к тебе! — не сдавался Льюис, теряя все оставшиеся крохи спокойствия. — Мой ответ останется прежним. Если ты пришел только за этим, то не трать время. Это мое последнее слово, — старый кукольник особо недовольно прокаркал слова и, согнав недовольного кота с колен, развернулся к рабочему столу и взялся за кисти. Льюис уже представлял, как на плите, в эмалированном чайничке, пузырясь и булькая закипает вода. Так и в нем начинало бурлить и разрастаться негодование. Что этот скверный мастеришка о себе думает?! — Тройную цену! — воскликнул Лу, но ни ответа, ни реакции не получил. Где-то под прилавком чихнул кот, а кукольник лишь обмакнул в краску кисть. Льюис и пирог оставались единственными неестественными пятнами в сумеречной мастерской. Тяжелый запах краски расплывался по комнате и смешивался со сладким ароматом тыквы и ванили. Смесь этих запахов была такая гадостная и неправильная, что начинало мутить. Льюис сжимал и разжимал пальцы. Пытался думать, но все, что было в его голове – это вонь и негодование. Как он – лучший пекарь – был так неслыханно отвергнут? Он, Льюис, со всей душой и расположением пришедший в лавку. Как его прекрасный пирог мог источать такую жуткую вонь в этом треклятом зале? И что за презрение было во взгляде старика? Смотрел на него, как на попрошайку с улицы, пока тот краснел, предлагая угощения.Как можно!
Негодование переполняло пекаря и наполнялось в раздувающихся от волнения усах. — Ты совсем спятил, старик! - выпалил он, развернулся на каблуках и резко схватил с прилавка уже остывший тыквенный пирог. Не рассчитанные на такое обращение, песочные бортики промялись и начали крошиться. — Я найду такую куклу, что ты пожалеешь, что отказался! — напоследок пригрозил пекарь и с силой захлопнул за собой дверь. На том и закончили. Лу, разочарованный и надутый, как индюк, скорым шагом покинул лавку кукольника. И уже в конце недели незапланированно отправился на континент Марлия. Как можно скорее вернулся, бережно неся в руках бумажный сверток. Сверток этот мистер Лу унес в подсобку, спрятав от любопытных глаз и, вскоре, на витрине «Эфемеры» появилась она – кукла Энни. Игрушка была невероятно красива. Светлые, почти белые волосы куклы послушно лежали в аккуратной прическе шиньон. Парочка выпущенных локонов обрамляла фарфоровое личико. Большие светло-серые глаза смотрели льдинками из-под густых, темных ресниц – не нарисованных – сделанных из темных, упругих волокон. Энни была одета в сиреневое газовое платье. Платье это струилось волнистым каскадом в юбке и собиралось причудливыми прозрачными фонариками у локтей. Талию затягивали фиолетовые шелковые ленты, а верх был расшит вручную бисером. Эти перламутровые камушки переливались, меняя свой цвет в зависимости от того, с какой стороны на них смотрит любопытный покупатель. Мистер Лу, гордясь покупкой, поставил куклу на самом видном месте — в центре витрины. Не забыл он выставить и ценник - совершенно неприветливый. Пускай привлекает народ да позлит старикашку Гилберта. И кукла привлекала. И злила. Все чаще снующие горожане замедляли свой ход возле новой витрины «Эфемеры». Старик-кукольник старался, но не мог не замечать материалов на кукле, которых сам за всю жизнь даже не щупал. И злился. Злился на мистера Лу, в сердцах называя его проходимцем. В городе такой куклы еще не было. Не было в городе и перламутрового бисера, и газовой ткани. От этого кукла Энни стала уникальным явлением, и горожане между собой называли ее принцессой. И толпились, толпились. Пустые, голубые глаза-льдинки Энни, будто игнорировали надоедливых зевак и были устремлены прямо перед собой – на другую сторону торгового квартала. Людское внимание напрягало каждый ее шарнир. Что-то переменно притягивало и отталкивало Энни от этих назойливых взглядов. Сегодня, как и обычно, кто-то настойчиво лез вперед, прижимаясь к самому стеклу витрины. Кто-то бросал взгляд на ценник и, качая головой, отходил. В глазах многих людей крутилась веретеном неугасающая мысль – никто не решался покупать ледяную принцессу. На витрине кукла ничья, а значит – общая. Каждый мог подойти и посмотреть. Но обладать диковинкой - сомнительное удовольствие. Стоящая в доме, она будет перетягивать внимание, вызывая кривые взгляды гостей. В качестве детской игрушки долго не проживет – все захотят поиграть. Малышне разве много надо? Не зная ценности денег, начнут дергать, делить между собой, того глядишь, покалечат ребенка-обладателя. На этой мысли взгляды стыдливо отводились – ну уж нет, избавьте нас от таких покупок. Энни рассматривала глаза людей. Они были у всех разные: очарованные и восхищенные, завистливые и злые. Но всех их объединяло одно – они все светились чем-то особым изнутри. В то время как ее не выражали ничего. Словно подшутив – отец-кукольник сделал ей совершенно надменные, неприятные, на первый взгляд, глаза. В эти глаза постоянно всматривался Армин. Пытался их разгадать. Его витрина как раз выходила на улицу так, что он каждый день мог бесстыдно рассматривать стеллажи «Эфемеры». Энни была совсем не похожа ни одну из кукол. Невероятно красивая, неестественно холодная. Армин смотрел на неё постоянно. Каждый день. Ровно до того момента, как кукла Энни не исчезла.
