When I can't be your truth to find

‘Истины — это иллюзии, о которых забыли, что это то, чем они являются; метафоры, которые износились и лишились своей чувственной силы, монеты, которые потеряли свой отпечаток и теперь воспринимаются уже не как монеты, а как металл.’

— Фридрих Ницше

      Хисын должен объяснять каждому новому человеку, которого он встречает, что он, вероятно, самый жестоко-честный человек, которого они когда-либо встречали. И нет, он говорит это не просто для того, чтобы быть изворотливым.       Правда в том, что он необратимо проклят и, возможно, проклят с момента своего рождения.       Конечно, родители это поняли только тогда, когда он действительно был способен говорить; что их маленький ангел, их прекрасный малыш, их милое благословение, посланное с небес, может быть кем-то вроде мудака.       — Кого ты любишь больше, маму или папу? — игриво ворковали соседи, щипая его за щеки.       — Маму, — говорил он им бесцветным голосом, и улыбки мгновенно сходили с лиц родителей (отец: бледный от шока; мать: напряженная от сдерживаемого смеха).       Когда он идет в начальную школу, мать мягко напоминает ему о золотом правиле с ноткой иронии в голосе.       — Если не можешь сказать что-то хорошее, то не говори вообще ничего.       Это не столько выговор, сколько необходимое напоминание.       У первого мальчика, который подходит к нему на детской площадке, неровная стрижка и грязь, застрявшая под ногтями. Когда он приглашает Хисына поиграть в баскетбол, его голос звучит так, словно у него всю жизнь были пробки.       Хисын не высказывает ни одного из этих замечаний вслух, потому что этот мальчик был добр к нему, и он хочет быть добрым в ответ. У мальчика добрые глаза. Его зовут Дерен Бэй. Дерен пропускает все свои удары, кроме одного. Его поведение кроткое и уклончивое, он вздрагивает и убегает в сторону каждый раз, когда мяч летит к нему.       Когда игра заканчивается, счет становится 10-1.       — Ну, это было весело, да? — с улыбкой говорит Дерен, тяжело дыша. Похоже, его не беспокоит это поражение. — Ты молодец.       Несмотря на все бесконечные причины, по которым это может быть плохой идеей, Хисын открывает рот.       — Ты отстой.       Лицо другого мальчика вытягивается, омраченное тенью боли и замешательства. Они больше не играют.       Когда он возвращается домой и мать Хисына спрашивает, завел ли он себе друзей, он отвечает, что завел, чтобы она улыбнулась.       Технически это не ложь, но он прикусывает губу от острой боли, которая возникает, когда намеренно исключается та часть, где дружба длилась всего тридцать минут.       — Какой ты хороший мальчик, — восхищается она. — Видишь, все не так уж плохо, не так ли? Ты благословен. Ты всем нравишься в школе, верно? Я знаю, что это так и есть.       Ее глаза сияют; приятно видеть ее такой счастливой, полной надежд.       Хисын ничего не говорит. Потому что он знает.

☪︎

      Таким образом, благодаря различным событиям и происшествиям он рано обнаруживает, что у него нет способности лгать. Он также знает, что не все разделяют эту особенность; что он — случайность, абстрактная ненормальность.       Правда почти всегда вытягивается из него, как ключ, привязанный к веревочке. Он может проглотить это, подавить, но она тяжелым грузом оседает у него в животе, как холодный, чужеродный груз.       Когда он держит рот на замке, то тело превращается в боль, запертое внутри себя. Когда он свободно открывает рот, он говорит все, что на самом деле хочет сказать, и все то, что люди не говорят, но на самом деле имеют в виду.       Позже Хисын сделает еще одно открытие — каждая из этих двух альтернатив (говорить правду и скрывать ее) может привести как к удержанию людей, так и к их потере.       Но в данный момент он еще не понимает, что такое держаться, и поэтому говорит:       — Ты отстой.       Несмотря на слова своей матери, он не считает себя благословенным. Если честно, он совершенно одинок. [Это был первый и последний друг, которого он когда-либо завел. До тебя, конечно.]

✖︎✖︎✖︎

      Хисын знакомится с Чонсоном в шестом классе, они оба в том возрасте и времени жизни, когда честность может быть самым смертоносным ядом.       Они едва врастают в свои тела: сплошь кривые зубы и костлявые колени, челка, похожая на метлу, которая плохо обводит лица на ранних стадиях отшелушивания детского жира.       Хисын слышит его прежде, чем видит — смех, который занимает все пространство в кабинете, от которого волосы встают дыбом на затылке.       Он чувствует сам смех на затылке, потому что его источник сидит прямо за ним, а звонок на урок еще не прозвенел, что, по-видимому, означает, что каждому позволено поднимать столько шума, сколько они пожелают.       Звук бесстыдно падает на плечи Хисына, и он поворачивается, чтобы огрызнуться на мальчика, пока не видит его.       Его челка подстрижена чуть ниже тонких угловатых бровей. Ямочки вышиты на загорелой коже, маленькие впадинки прикрывают рот, который отказывается закрываться.       Когда мальчик замечает, что он смотрит, то смущенно поворачивается к Хисыну. Кто может сказать, над чем он хихикал. Может быть, птица за окном. Может быть, рисунок на деревянной поверхности его стола.       Для Хисына, которому приходится тщательно фильтровать каждое слово, слетающее с его губ, такие люди невыносимы. Те, кто шумит без всякой причины.       — Я говорю слишком громко?       — Да.       — Я Чонсон.       — Ты раздражаешь, — говорит Хисын, и он действительно так считает. Поначалу у него даже не хватает ума пожалеть об этом — все равно они с этим парнем никогда не будут друзьями. Он уже пришел к такому выводу.       Чонсон относится к тому типу людей, которые заводят друзей с людьми, которые его обожают, с людьми, которые так же игривы, так же громки, которые говорят то, чего не имеют в виду, просто для того, чтобы зал взорвался симфоническим смехом.       Но его, похоже, не смутило это грубое замечание.       — О, неужели? — говорит он, весело глядя на него в ответ. — Но не в плохом смысле, да?       Хисын не привык, чтобы кто-то не обижался. Он с удивлением обнаруживает, что это в некотором роде облегчение, особенно учитывая, что у него почти никогда не было намерения обидеть. Он тщательно обдумывает слова мальчика.       Присутствие Джея навязчиво, раздражает. Его улыбка кривая, а одеколон для тела слишком тяжелый. Когда он смеется, его рот широко открывается от безудержной музыки, будто он пытается вложить в мир больше материи.       — Нет, — решает Хисын. — Я думаю, что нет.       В течение последующих недель Джей следит за тем, чтобы Хисын никогда не забывал о его существовании на сиденье позади него в четвертом ряду.       Он постоянно наклоняется вперед, чтобы прошептать шутки на ухо Хисыну, и Хисын чувствует себя обязанным смеяться над ними всеми, даже над теми, которые он не понимает.       Даже если он не совсем улавливает слова, он никогда не просит Джея повторяться, когда они находятся в середине урока. Он пришел к выводу, что самая низкая громкость Джея — это шепот, но хорошо слышимый, потому что он так и не научился говорить на нем.       Они обмениваются купюрами, палочками жевательной резинки с корицей. Когда Джей смеется — а он смеется всегда, — воздух наполняется его дыханием.       За пределами их общего класса они вращаются в разных кругах — Джей довольно приличного размера, а Хисын — особая точка, состоящая из него самого.       Они не выходят за рамки ‘соседи по парте’. Пока нет.       В последующие два года они чаще посещают совместные занятия. Когда Джей начинает экспериментировать с модой, он интересуется мнением Хисына.       — Что ты думаешь об этой рубашке?       Она отвратительна — пуговица с принтом пейсли болотно-зеленого оттенка. Хисын думает, что это делает другого похожим на ходячий цветок водорослей. Вероятно, она стоила больше, чем все, что было в его собственном шкафу.       — Ты выглядишь как прудовая мразь.       — Принято к сведению, — радостно отвечает Джей, нисколько не смутившись.       К этому моменту Хисын уже давно перестал пытаться подавить свое проклятие, по крайней мере, когда дело доходит до того, чтобы завести друзей. В результате он не добился большого успеха в этом деле.       Если лжец должен добиваться счастья с помощью лжи, то само счастье должно быть ложью. Быть одному лучше, чем прислуживать другим, выбирать и соединять вместе кусочки, образуя приемлемое целое. Он решил, по необходимости, что одиночество более ценно, чем лоскутное общение.       Но есть Чонсон.       — Мне нравится, как ты не сдерживаешься, — часто говорит ему Джей. — Это каким-то образом заставляет тебя чувствовать себя настоящим.       И, может быть, впервые Хисын так и делает. Он чувствует себя настоящим. [Ты первый человек, который не отвернулся от него. Ты ценишь честность, и это все, что он может предложить. Он радуется — и каким бы раздражающим ты ни был, ты можешь даже понравиться ему.]       — Мы что, друзья? — спрашивает его однажды Джей.       — Нет, — отвечает Хисын, тщательно все обдумав. В лучшем случае это обоснованное предположение. Трудно определить то, о чем ты так мало знаешь. — Я так не думаю.       — Я считаю, мы могли бы ими стать, — говорит Чонсон, сияя.       — Может быть, мы могли бы, — ответная улыбка Хисына неуверенная, но искренняя. [Позже он будет любить тебя до тех пор, пока не перестанет дышать.]

✖︎✖︎✖︎

      Они в старших классах, наконец-то больше, чем соседи по парте, и знакомство происходит примерно так:       — Это Ли Хисын, который, вероятно, самый жестоко-честный человек, которого вы когда-либо встречали, — говорит Джей. — Хисын, это Чонвон, Ники и Сону.       Это что-то новенькое. Обычно реакция людей на Хисына варьируется от легкого дискомфорта до желания никогда больше с ним не общаться. Взять на себя смелость представить его всем, кого они знают, — это, безусловно, впечатляет.       Джей настаивал, и Хисын не мог найти в себе сил протестовать.       Он просматривает их лица в том порядке, в каком их представляют, изо всех сил стараясь запомнить каждое имя.       — Сону милый, — выпаливает он, как только его взгляд падает на мальчика.       Как всегда, он вздрагивает от слов, слетевших с его собственных предательских уст. Наступает долгая пауза.       — Да. Что ж, — Джей быстро моргает, выглядя взволнованным. — Кто знал, что ты такой кокетливый, — Хисыну кажется, что он слышит его бормотание.       Сону прихорашивается, выглядя вполне довольным собой.       — Мне нравится это.       — Что нашел, то мое, — сурово парирует Джей, немного слишком быстро. — И я увидел его первым.       — Он что, вещь? — Ники хихикает.       — Нет, но у Сону уже есть Сонхун и Джейк, которые льстят ему.       — Но они сейчас на футбольной тренировке, — драматично вздыхает Сону, — так что же мне делать?       — Что-то мне подсказывает, что ты выживешь, — смеется Чонвон над своим другом.       Хисын внимательно наблюдает за этим новым составом персонажей, чувствуя себя переполненным весельем и интригой. Он пытается представить, как он мог бы вписаться в такую группу, но ничего не выходит.       Он привык сидеть в одиночестве, находя укромный уголок и позволяя шуму кафетерия поглотить его. Он обхватывает пальцами угол своего сиденья, цепляясь за него. Он балансирует на краю пропасти, словно готов сорваться с места в любую минуту.       Он вздрагивает, когда чувствует, как Джей обнимает его за плечи и тянет дальше, на скамейку рядом с собой.       — Ты практически на полу, Хи, ну же.       Тепло наполняет его, и он не может удержаться, чтобы украдкой не взглянуть на Джея, когда все они начинают есть. Теперь этот парень стал для него привычным человеком, редким источником утешения. За всю свою жизнь Хисын никогда не чувствовал, что он кому-то и где-то принадлежит.       Но, глядя на Джея — на его вездесущую мягкую улыбку, на то, как он не притрагивается к еде, пока рты всех остальных не набиты, — Хисын хочет.

Я хочу принадлежать тебе.

      Он начинает чувствовать, как взгляды остальных впиваются ему в кожу, и быстро опускает взгляд в свою тарелку. Он задается вопросом, видят ли они все это на его лице, хотя не совсем уверенный, что именно они увидели бы.       Прошло много времени с тех пор, как ему было позволено открыто воспринимать других людей, и чтобы они воспринимали его в ответ.       Кусок мяса шлепается на горку риса, и он поднимает глаза, чтобы увидеть сияющего Чонвона. [Он думает, что мог бы привыкнуть к этому. Для тебя.]

✖︎✖︎✖︎

      На втором семестре школы они впервые отправляются в совместное путешествие. Все начинается так:       — Мне нужен свежий океанский бриз, чтобы вылечить мои бедные голосовые связки, — хрипит Джей (результат похода на концерт с Чонвоном на выходных; у Хисына есть определенные мысли о хрипоте его голоса, но губа болит от таких признаний).       — Это то, что ты получаешь за то, что все время кричишь, как чертова банши, — указывает Сонхун.       — Боже мой, — шепчет Джей, его лицо бледнеет. — Мне кажется, я теряю слух. Твой рот шевелится, но все, что я слышу — это крик осла.       — Ладно, — нервно вмешивается Джейк. — Может быть, этот свежий океанский бриз будет хорошей сменой обстановки, из-за чего помешает вам двоим убивать друг друга.       — Сомнительно, — фыркает Сонхун.       — Осел или нет, я не могу понять, — хрипло кричит Джей. — Расшифруй это жестами!       Так получилось, что Сонхун не знает никакого языка жестов, кроме жеста, включающего один средний палец. Сообщение получено.

☪︎

      — Ты не хочешь зайти в воду?       Сону подтаскивает к нему свой складной стул и устраивается на сиденье. Тень мальчика падает на его сгорбленную фигуру, но Хисын едва поднимает взгляд, слишком сосредоточенный на своей задаче.       — Она слишком холодная.       — Значит, ты проводишь время, строя замок из песка и используя свой кроссовок в качестве лопаты? Кстати, кто ходит в кроссовках на пляж?       Это не было сознательным решением носить непрактичную обувь. Если честно он даже не думал об этом.       — Люди, у которых никогда не было никого, кто мог бы отвезти их на пляж.       — Знаешь, есть такая вещь, как делать что-то в одиночку, — он слышит улыбку в голосе Сону. — Ты не всегда должен быть с людьми.       — Тебе нравится быть одному? — Хисын поднимает глаза, искренне интересуясь ответом. Сону всегда был для него чем-то вроде загадки. Мальчик процветает благодаря компании, словам поддержки и качественному времяпрепровождению.       Но там также есть что-то охраняемое, тень совершенно другого человека, похороненного под всеми улыбающимися слоями солнечного света и жизнерадостности. Хисын всегда чувствовал определенное родство с Сону, потому что он понимает необходимость этого: разделение того, что он позволяет показывать, и его самого чистого и уязвимого «я».       — Иногда, — отвечает Сону, пожимая плечами. — Но, честно говоря, мне никогда не приходилось быть таким.       Некоторое время они вдвоем наблюдают, как остальные плещутся в воде, как футбольный мяч носится взад-вперед по воздуху. Чонвон сидит на спине Джея, обхватив его ногами за талию, пока они бегут вдоль берега, а младший широко раскрывает руки для мяча.       Трудно уследить за хаотичной игрой, но, судя по звукам насмешек, Сонхун и Джейк явно стали соперниками. Ники, который должен был быть судьей, похоже, отвлекся на охоту за ракушками.       Хисын принимает все это во внимание, бездумно насыпая все больше и больше песка на свой растущий холмик. Он старается не смотреть на пальцы Джея, обхватившие чьи-то бедра.       Между его лопатками ощущается легкий толчок, когда Сону толкает его коленом.       — Выкладывай, — говорит он, улыбаясь. — Я практически слышу, как твои мысли разбиваются там.       Хисын с трудом удержался бы от вопроса, даже если бы захотел. Он отворачивается от своих друзей, смущенный тем, что даже смотрит на них, задавая вопрос.       Он нервно втягивает воздух.       — Неужели он и Чонвон…       Какое-то мгновение Сону просто смотрит на него, и ему тут же кажется, что он совершил ошибку. Сону что-то знает. Но что?       — Это не так, — говорит он наконец. — Они любят друг друга, но не так, как я и Сонхун.       Брови Хисына взлетают вверх.       — Я не знал, что ты-       — Я не удивлен, — с ухмылкой перебивает Сону. Хисын даже не может обидеться. — Кажется, я здесь единственный, у кого есть глаза.       — Что ты хочешь этим сказать?       Прежде чем Сону успевает ответить ему, их разговор прерывается.       — Время фотографироваться! — кричит Джей, подбегая к ним. Игра, по-видимому, закончена, хотя ясно, что никто не ведет счет.       Они все собираются вокруг, стряхивая воду с волос. Хисын берет телефон Джея и прислоняет его к стулу Сону, устанавливая таймер.       Затем они спешат выстроиться в линию, обхватив друг друга руками, стараясь не щуриться, когда поднимается ветер и угрожает забросить песок в глаза. Хисын чувствует тяжесть руки Джея на своей шее, прохладу его тела, прижатого к нему.       Он обнимает Джея за талию, его рубашка прилипла и промокла от океана. На шее сбоку ощущается дуновение ветра, или, может быть, это дыхание.       — Улыбайся так, словно это лучший день в твоей жизни, — шепчет Джей ему на ухо, и в последнюю секунду Хисын поворачивается.       Камера щелкает.       Пока Ники бежит вперед, чтобы посмотреть, как получилось фото, Джей поворачивается к нему с неизменной улыбкой. В нем мелькает вопрос, и Хисын усиливает хватку. Затем он делает то, что у него получается лучше всего, и рассказывает Джею правду.       — Так и есть.       Такое чувство, что Чонсон — единственный, кто когда-либо видел его и понимал. Он непоколебимо смотрит правде в глаза, даже приветствует ее. Он не просто терпит честность Хисына, он жаждет ее. И в ответ Хисын жаждет…       Что? Чего он жаждет, что Джей предлагает ему взамен?       Здесь нет одного простого ответа. Благодаря Джею он обрел все то, чего у него, возможно, никогда не было: друзей, воспоминания, страховочную нить. Не чувствовать, что он единственный человек в комнате, от которого все остальные хотят сбежать.       Но есть и нечто большее, чем это. Это то чувство, которое он испытывает, когда Джей откидывает голову назад, чтобы убрать волосы с глаз. Это чувство, которое он испытывает, когда Джей тянет его за запястье, потому, что он стоит слишком далеко. Это чувство, которое он испытывает, когда слышит этот смех, тот самый, который так раздражал его, когда он услышал в первый раз.       Это чувство, от которого Хисын не может избавиться; оно проникает под ногти, забирается в складки одежды, натирает кожу своим песком. [Две недели спустя он обнаруживает, что все еще вытряхивает остатки песка из своих ботинок.]

✖︎✖︎✖︎

      — Это хорошая идея? — нерешительно спрашивает Хисын.       Это его первая ночевка. Его матери не потребовалось много убеждения — он едва закончил «мой друг», прежде чем она взорвалась громким ‘да’.       Конечно, это была идея Джея — или, скорее, его альтернативная идея после того, как Хисын яростно отклонил его предложение организовать большую вечеринку по случаю дня рождения.       (— Семнадцатилетие не стоит праздновать, — проворчал он. — Это просто означает, что я на год ближе к смерти).       Комната Джея — это он сам: подборки выброшенных образцов одеколона, образцы тканей, приколотые к стенам; стопки рабочих тетрадей на французском и латыни, тома по философии, которые он начал и прекратил, прежде чем решил прочитать их в следующем году, когда у него появится более глубокое понимание мира.       У одной стены взрыв музыки: его клавиатура, на которой он почти не играет, любимая гитара и разбросанные медиаторы, беспорядочные стопки нот и табуляций, разбросанные по полу.       В воздухе витают чарующие ароматы корицы, приправленные легкой терпкостью блюда, которое мать Джея оставила на его столе перед уходом на ночную смену, доверху нагруженного свежими фруктами.       Джей закидывает вишенку в рот, жует и выплевывает косточку.       — Если бы это была хорошая идея, в этом не было бы никакого удовольствия.       — Буду ли я завтра жив? — Хисын исправляется. Он осторожно присаживается на край кровати Джея, слегка подпрыгивая вверх-вниз. Она удобная, прогибается под его весом — наверное, из пены с эффектом памяти. Он задается вопросом, будет ли он спать на полу.       Джей ухмыляется.       — Если ты останешься со мной, я позабочусь о том, чтобы ты ушел с гораздо большим шумом, не волнуйся.       — Тогда ладно, — сдается Хисын, потому что он всегда так делает. — Думаю, я в деле.       Пока Джей проскальзывает в ванную, чтобы переодеться в пижаму, Хисын встает и ходит вокруг, оценивая пространство. Конечно, он бывал в комнате Джея и раньше, но это как-то по-другому ощущается. Он никогда не был здесь так поздно ночью, в такой кромешной тьме.       Он видел комнату только днем, когда свет падал через окно и освещал все с четкой четкостью. Теперь, когда единственным источником освещения является тусклый свет лампы у стола Джея, все слегка размыто. Мягкий по краям, теплый и пропитанный медом.       Он поворачивается к зеркалу, в рамке которого висят фотографии и полароидные снимки, приклеенные или приклеенные скотчем с рисунком. Джей в детстве позирует со своим отцом. Чонвон и Джей висят вниз головой на турниках как обезьяны в парке, их лица круглые от молодости.       С годами образы становятся все более знакомыми: время, когда они ходили на футбольный матч Сонхуна и Джейка, откровенные снимки, на которых они занимаются в библиотеке, пастельные закаты, снятые Сону. Они семеро на пляже, ноги увязли в песке, а ветер треплет их волосы. Лицо Ники сморщилось, его глаза закрылись как раз в тот момент, когда камера выключилась. И Хисын…       Хисын не смотрит в камеру. Его лицо повернуто в сторону, он смотрит на мальчика, который обнимает его за плечи.       Его рот слегка приоткрыт, глаза расфокусированы и ошеломлены. Он знает это выражение. Он видел это на всех своих друзьях, в разных ситуациях.       На Сону, во время просмотра дорамы, на середине серии или в напряженный момент; на Джейке, смотрящем на Сонхуна в недоумении после того, как тот отпустил какую-то болезненно плоскую шутку; на Джее, лоб которого в узлах, а губы поджаты, когда он размышляет над еще одной головоломкой из тысячи кусочков, его разум ходит кругами, мысленно пытаясь собрать воедино все эти ярко раскрашенные фрагменты.       Но он никогда не видел этого на себе, этот потерянный взгляд человека, пытающегося разгадать загадку. Никому другому было бы непонятно, о чем именно он думает. Но для Хисына его неподвижное изображение говорит больше, чем все, что он когда-либо говорил.       Он смотрит на Джея, возможно, не осознавая, что делает это, и думает про себя, что что-то в этих краях хорошо сочетается с его собственными.       Хисын слышит, как поворачивается ручка, дверь со скрипом открывается. По какой-то причине его сердце сжимается от предвкушения. Он быстро отворачивается от зеркала, занимая свое место на кровати.       Когда Джей выходит из ванной, на нем свободная футболка и детские голубые баскетбольные шорты. У него загорелые предплечья и голые ноги, спутанные волосы и пепельные локти, и Хисын не знает, куда смотреть.       Джей улыбается, и его взгляд останавливается на этом.       — Мы готовы начать эту вечеринку?       Хисын слабо показывает ему большой палец, и Джей выбегает из комнаты.       Он исчезает, его шаги стучат вниз по лестнице, когда он направляется, по-видимому, для того, чтобы совершить набег на притон своих родителей. Хисын слышит, как открываются и закрываются шкафы, звенит стекло.       Через минуту он возвращается с торжествующим видом.       — У меня нет рюмок, — с удовольствием объявляет он, — так что мы можем воспользоваться этими.       Хисын начинает размышлять о достоинствах смерти молодым, уныло глядя на кружки, свисающие с пальцев друга.       — Что мы будем пить? Пиво? — он пытается с надеждой.       — У нас есть шотландский виски, — говорит Джей, театральным жестом показывая бутылку, спрятанную за спиной.       Хисын вздыхает. Он определенно не доживет до старости.       — Тогда иди и налей его, — говорит он обреченно.       Рот Джея дергается.       — Ты хочешь сказать-       — Не надо, — тихо предупреждает Хисын.       — Что ты-       — Даже не смей.       — Хочешь магшот?       — Ты не смешной, Чонсон, — решительно говорит ему Хисын. — Это правда.       Джей хихикает, но в этом есть что-то острое, что-то не совсем расслабленное. Он забирается на кровать рядом с Хисыном, и они оба удобно устраиваются поверх гнезда из одеял и подушек.       — Честно говоря, я никогда раньше не пил, — нервно говорит ему Джей. — Просто глоток вина здесь и там. Мои родители разрешали мне выпить бокал шампанского на званых обедах, если они будут великодушны.       — Ближе всего к тому, чтобы пить шампанское, я подошел к газированной воде, — отвечает Хисын.       — Прекрасно, — ухмыляется он. — Тогда это будет первое, что мы сможем разделить, да? — он с хлопком откупоривает бутылку, делает большой глоток и тут же поперхивается. — О, это ужасно.       Хисын морщит нос, когда до него доносится запах. Это пахнет совсем не так, как все, что должен пить здравомыслящий человек, но он предполагает, что алкоголем в основном наслаждаются за его действие, а не за вкус.       — Ты предпочитаешь виски неразбавленным или со льдом?       — Эм, — безучастно произносит Хисын.       — Верно, я тоже не знаю, — пожимает плечами Джей, наливая первый стакан. Янтарная жидкость издает булькающий звук, когда вливается в «Лучшего папу Сиэтла».       Он передает его Хисыну, который делает робкий глоток. Он пробовал худшие вещи, он уверен. В данный момент он не может ни о чем думать.       — Может, будет лучше, если ты выпьешь его залпом, — предлагает Джей, наливая себе.       — Почему-то я сомневаюсь, что это хорошая идея, — бормочет он. Затем подчиняется.       Это его первая ошибка.       Его вторая ошибка происходит следующим образом:       — Мы должны во что-нибудь сыграть, — говорит Джей. — Это то, что люди делают, когда они пьяны, верно?       Хисын не знает, пьян ли он. Он начинает чувствовать себя немного пушистым, немного теплым в горле. Он делает еще один глоток своего напитка и на этот раз почти не чувствует жжения, когда напиток спадает.       — Например?       — Как насчет двух правд и одной лжи?       Его глаза почти закатываются назад. Из всех игр.       — Я не могу лгать, — говорит он прямо, его голос полон горечи. Джей только ухмыляется ему.       — Значит, ты из тех, у кого все написано на лице, да? Тогда мне становится легче. Давай, только один раунд.       — Ладно, — сдается Хисын (потому что он всегда так делает). Это вторая ошибка.       — Ты первый.       Обдумывая, что сказать, Хисын незаметно осушает оставшуюся кружку. Джей берет его у него и ставит на прикроватный столик.       — Первое: я сказал своему первому другу, что он отстой в баскетболе, и он больше никогда со мной не разговаривал, — начинает он. — Второе: иногда я думаю о том, чтобы стать певцом. Третье: мне кажется, я в кого-то влюбляюсь.       Конечно, все это правда, но Чонсон этого не знает. Смех Джея посылает искры по всему его телу, гаснущие на кончиках пальцев. Это глупо, как мгновенно происходит реакция. Надоедливый.       Внезапно он оказывается лежащим на спине, хотя не может вспомнить, как перевернулся.       — Итак, первое определенно звучит как ты, — хрипит Джей, вытирая слезы. — Значит, это должно быть-       Хисын не хочет давать ему закончить, не может позволить ему закончить. Слова застревают у него в горле, прежде чем он успевает обдумать их получше, прежде чем он может проглотить их.       — Твой смех раздражает, — отчаянно перебивает он, откатываясь в сторону. Думать становится все труднее; его тело становится тяжелее, а разум — легче. Контролировать любой из них становится все труднее. Наступает короткая пауза.       — Всегда такой правдивый, — драматично вздыхает Джей. Он разыгрывает большое шоу, изображая раненого, но что-то в его голосе звучит не так. — Это иногда больно.       Здесь есть противоречие.       1) Если Хисын не способен солгать       2) а если все, что не является ложью, является правдой       3) тогда не означает ли это, что все, что он говорит, должно быть абсолютной правдой?       Хисын когда-то считал себя самым честным человеком, которого он знал. Теперь он уже не так уверен.       Чья-то рука хватает его за плечо, переворачивая, а затем Джей нависает над ним, как ангел-хранитель.       — Пенни за твои мысли? — мягко спрашивает он. Это его сверхъестественная способность — он всегда точно знает, когда Хисын начал засыпать, когда ему нужна твердая рука, чтобы вернуть его обратно.       Джей повернул его так, что они лежали лицом к лицу, достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание друг друга. Хисын чувствует головокружение, из-за его затуманенного зрения все выглядит размытым. Он отстраненно жалеет, что не может поцеловать глаза Джея, чтобы снова сфокусироваться.       — Я благословлен? — вслух удивляется Хисын. — Или проклят?       Джей хмуро смотрит на него.       — Почему ты должен быть проклят?       — Потому что я всегда мог сказать все, что хотел сказать, — объясняет он. — Но не так, как я хочу это сказать.       Любовь приходит мягкой, нежной и яркой, как синяк; она расцветает без предупреждения, спокойно существует до тех пор, пока вы не наткнетесь на то место, где болит, когда оказываете малейшее давление.       От этого нет лекарства. Единственное, что вы можете сделать, это притворяться, что этого там нет, пока оно не исчезнет. Или вы можете нажать сильнее, вонзить пальцы и отдаваться этому ощущению до тех пор, пока оно не перестанет причинять боль и не превратится в нечто близкое к возбуждению.       Хисын никогда не умел хорошо притворяться. Но теперь ему кажется, что это единственный выход.

Кажется, я влюбляюсь.

      Он прикусывает губу, сдерживаясь.       Его пронзает острая боль, как внутренняя, так и внешняя. Джей сильно ущипнул его за щеку.       — Перестань так много думать, — игриво ругает он, сталкивая их лбами. — Это твое настоящее проклятие. Ты постоянно погружаешься в собственную голову, хоть и умеешь плавать.       Хисын в шоке смотрит на него, кожа пульсирует. Затем он начинает действовать.       — Сопляк, — рявкает он, хватая Джея за плечи и толкая его на кровать. Его спина с глухим стуком ударяется о матрас.       Просто так они борются, борются друг с другом и кружат себе голову. Хисын обнаруживает, что перевернулся, потеряв преимущество.       Руки сжимают его запястья, когда Джей пытается удержать его, но он легко вырывается из захвата. Они едва дышат, теряя голоса от безумного смеха.       Джей воет ему в ухо, их руки и ноги переплелись в узлы, пальцы Хисына ищут, тянутся. Ничего не трогают. Его разум — это ураган, в эпицентре которого пульсирует одна единственная мысль.       Джей там, Джей запутался в его теле.       он хочет его,       он хочет его.

Не говори, не говори, — повторяет он про себя, как молитву. Делай что угодно своим ртом, только не говори.

      Происходит удар; он чувствует, как из него выбивает дыхание, и он вслепую хватает и держит.       Джей распластался под ним, внезапно став податливым.       Глаза Джея, спокойные. Ожидающие.       — А ты знаешь? — Хисын оскорбляет. — Ты должен знать, да?       — Думаю, что да, — говорит Джей, затаив дыхание. — Нет-нет, еще нет. Ты должен мне сказать.       — Я не могу.

Не говори, не говори.

      — Я не могу говорить, не говори, — бормочет он.       — Чего ты так боишься?       — Тебя, — выдыхает он со вздохом.       Лицо Джея разглаживается от невысказанного шока, и на мгновение он боится, что его разоблачили.       — Господи, Хи, — сухой смешок. — Я думаю, в глубине души ты действительно убежден, что однажды я убью тебя, да?       — Ага, — смеется Хисын вместе с ним. — Думаю, ты так и сделаешь.       Может быть, это какая-то ироничная компенсация за то, что он не мог ни разу солгать другим. Но для Хисына никогда не было ничего более естественного, чем лгать самому себе.       — Тогда, может быть, тебе стоит сначала убить меня.       Их первый поцелуй происходит как во сне.       Локоть Джея врезается ему в живот; руки Хисына, образующие ямочки на бедрах Джея.       Такое чувство, что все, что когда-либо происходило, и все, что когда-либо произойдет, существует в маленьком кармашке между их ртами. Все объединяется в момент блаженной, беспрепятственной истины.       Это последнее, что помнит Хисын.

☪︎

      — Мы заказывали пиццу вчера вечером?       Хисын едва слышит, что спрашивает Джей, слишком занятый разглядыванием собственного бледного лица в зеркале. Его пальцы крепче сжимают столешницу в ванной, пока не становятся такими же белыми, как мрамор.       — Я больше никогда не буду пить.       — Не помню, чтобы заказывал пиццу.       — Это потому, что мы этого не сделали, — монотонно отвечает Хисын. — Я больше никогда не буду пить.       — Мы должны были, — непреклонно говорит Джей из унитаза, и Хисын, наконец, оглядывается, и ох.       — Мы должны были, — соглашается он, прежде чем сделать долгую паузу, полную осуждения. — Ты любишь оливки в пицце?       — А ты нет? — Джей стреляет в ответ, прежде чем наклониться и откусить еще один забытый кусочек.       Они не говорят о предыдущей ночи. Происходит ли это из-за того, что они не помнят, что произошло, или из-за того, что они боятся неправильно вспомнить, в конце концов, это не имеет значения.       Мир будет продолжать ускользать из его рук. Джей продолжит быть Джеем.       Хисын останется Хисыном, только чуть более влюбленным, чуть более пылким, чем был раньше. [Он все еще не уверен, было ли это когда-нибудь на самом деле. Но если хочешь знать, ничто с тобой никогда не казалось вполне реальным.]

✖︎✖︎✖︎

      Джей что-то задумал. Их официально освободили от занятий в средней школе всего за несколько часов до этого, и Хисын едва успел расслабиться в комфорте собственной кровати, когда получил сообщение: просто адрес и никаких объяснений.       Он уже некоторое время слышит упоминания об этом, потому что Джей любит планировать сюрпризы почти так же сильно, как и портить их.       Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это какое-то грандиозное празднование конца года, которое он организовал, вероятно, для того, чтобы их друзья напились и повеселились.       Что ж, Хисын, оказывается, прав в одном из этих пунктов.       — Что это? — ошеломленно спрашивает он.       Место пусто, если не считать их двоих. Ни Сонхуна, ни Джейка не было видно, ни одного из тех, кого он ожидал увидеть. Одно из объяснений заключается в том, что они также окончили школу пунктуальности, хотя он сомневается, что это так.       — Я арендовал ресторан для нас, — весело говорит ему Джей, обнимая его за плечи и направляя к столику у окна. — Небольшой выпускной ужин, если не возражаешь.       Хисын прерывает ошеломленное молчание, чтобы фыркнуть — потому что, конечно, это именно то, что сделал бы его друг.       — На самом деле это тупо, насколько ты богат.       Джей отодвигает для него стул с легким полупоклоном.       — Это единственный раз, когда я милостиво приму, когда меня назовут тупым.       Ужин наполнен воспоминаниями, разговорами обо всем, что они делали вместе на протяжении многих лет. Первые впечатления, ранние воспоминания. Как Джей считал Хисына интригующим персонажем, и как Хисын считал Джея громким и слишком болтливым.       — Но в конце концов я завоевал тебя, — напоминает ему Джей, словно он нуждается в напоминании.       Он притворяется, что у него набит рот, и жует дольше, чем нужно.       — Думаю, ты так и сделал.       Затем дискуссия неизбежно поворачивается к будущему. Конечно, Хисын много думал об этом. Все их друзья разъехались по всему миру, чтобы поступить в колледж, в то время как они вдвоем решили провести каникулы.       Это принесло ему облегчение, зная, что они все еще будут вместе в своем родном городе. По крайней мере, на данный момент. Но это также не означает и всего остального. Они больше не учатся в средней школе, их ничто не держит вместе.       И как только Хисын поймет, что он хочет делать со своей жизнью, а Джей возьмет себя в руки, они пойдут разными путями, каждый своим. Они не говорили об этом, хотя должны были бы.       В этом смысле они оба одинаковы. Боятся перемен. Разговор об этом делает все это слишком реальным. До сих пор избегание было источником мгновенного облегчения. Но Хисын должен знать.       — Что ты собираешься теперь делать, Джей?       Другой задумчиво хмыкает.       — Я хочу десерт.       — Я имею в виду… — он раздраженно закатывает глаза. — Ты знаешь, что я хочу сказать.       — Без понятия, — Джей пожимает плечами. — Я всегда хотел быть кем угодно и всем. Ты же знаешь меня, мои интересы повсюду. Но если бы мне пришлось сосредоточиться на чем-то одном, я бы, наверное, хотел заниматься музыкой. А как насчет тебя?       Хисын отводит глаза.       — Все, что приносит деньги, я полагаю.       Джей издает звук цоканья, качая головой.       — Это не то! — рявкает он. — Я спросил тебя, что ты хочешь делать, а не то, что ты должен делать. Что делает тебя счастливым?

В основном, ты.

      — Думаю, что пение.       — Тогда это то, что ты сделаешь.       — Ты ведешь себя так, будто это так просто, — он не может сдержать раздраженную гримасу, которая появляется на его лице. — Мир так не устроен.       Джей наклоняется над столом, наполовину привстав со своего места. В его глазах горит огонь, в изгибе бровей и сжатой челюсти видна решимость.       — Позволь мне рассказать тебе, как устроен мир: ты можешь делать все, что, черт возьми, захочешь — тебе просто нужно знать парня.       — Ты тот самый парень? — беспомощно спрашивает Хисын.       Вот так Джей с улыбкой откидывается на спинку стула, и все напряжение покидает его тело. Он выглядит успокоенным. Обнадеживающим.       — Я твой парень.       К краю его нижней губы прилипли кусочки панциря краба. В уголке его рта алое пятнышко.       Желудок Хисын переворачивается. Джей всегда вызывает у него одну и ту же реакцию: смесь тошноты и восторга — момент сразу после того, как американские горки перестают тикать на рельсах, и вы задерживаете дыхание в ожидании падения.       Только это никогда не приходит.       Джей настаивает на том, чтобы отвезти его домой, хотя он живет в противоположном направлении.       — Рыцарство не в моде, — заявляет он, с размаху открывая пассажирскую дверь.       — Но я буду это делать, если у тебя все еще есть привычка бегать на красный, — бормочет Хисын.       — Это было один раз, и машина подкралась ко мне незаметно, — говорит Джей, надув губы. — Просто скажи, что ты ненавидишь мою компанию, если это то, что ты хочешь сказать.       — Если бы это то, что я имел в виду, то я бы уже сказал это, — отвечает Хисын, и это правдивее, чем Чонсон может знать.       Что он на самом деле хочет этим сказать: он все равно поедет домой с Джеем, несмотря на его ужасное вождение — и, скорее, вопреки ненависти к его компании, Хисын не прочь провести с ним вечность в загробной жизни, если им правда суждено погибнуть вместе.       Но он этого не говорит.       Странное чувство охватывает его, когда они скользят по тихой дороге; может быть, ему кажется, что это последний раз, когда Джей везет его домой, последний раз, когда они сидят в уютной тишине.       Возможно, это последний раз, когда Джей провожает его до двери, последний раз, когда они на мгновение останавливаются, чтобы выбрать правильную ноту, на которой расстаться.       Они оба знают, что это что-то последнее: последняя ночь в конце эпохи; возможно, последний шанс.       Это шанс, который всегда был, возможность, которая висит над их головами, как золотая звезда на веревочке. Хисын этого не примет. Он даже ни разу не дозвонился.       Внутри него есть дыра, рана, которую можно зашить только бесконечной, вечной нитью неудовлетворенного желания.       Они останавливаются прямо у порога Хисын, поворачиваясь друг к другу с этим кратким мгновением молчания.       Есть нерешительность, небольшое напряжение. Они похожи на молодую пару на первом свидании: все с животиками-бабочками и потными ладонями, и он почти может представить, что наклон подбородка Джея и нерешительность в его глазах заставляют его задуматься, подходящий ли это момент для поцелуя на ночь, смелого прощального подарка.       Первым начинает действовать Джей. Это всегда он. Его руки крепко обхватывают талию Хисына, прижимаясь к нему, будто он пытается наступить своим телом в саму душу Хисына.       Хисын чувствует, что он что-то теряет, даже когда крепко цепляется за это, как за якорь, замаскированный под спасательный круг, который погружает на глубину в тот момент, когда он обретает опору. Он не хочет, чтобы кто-то из них заговорил.       Если бы краткие мгновения можно было удерживать бесконечно, они могли бы оставаться такими вечно, балансируя на этом канате, ведущем к чему-то.       Он трус. Потому что, когда есть даже малейший шанс, что платформа, к которой он делает робкие шаги, может превратиться в смертельный прыжок, промежуточное положение кажется намного безопаснее, чем пункт назначения.       — Ну что? — спрашивает Джей, наконец отстраняясь. Его глаза сияют. — Я все еще раздражаю? Что ты теперь обо мне думаешь?       Он ухмыляется своей кривой ухмылкой, и он так красив, что Хисын едва может это вынести, и когда он открывает рот, то позволяет вырваться:       — Я тебя терпеть не могу.       Отвратительно, как быстро из-за его слов эта улыбка исчезает. Лицо Джея всегда напоминало ему небо — сияющее и яркое в одну секунду, а затем так же легко темнеющее в мгновение ока, затемненное самопроизвольным затуманиванием.       Он хочет взять свои слова обратно, но не может. Опровергнуть правду труднее, чем ложь, а Хисын никогда не лгал. Ни разу.       Джей делает неуверенный шаг назад. Пропасть расширяется.       — Знаешь, — говорит он тихим шепотом. — Сначала все пытались сказать мне, что я ничего для тебя не значу. По крайней мере, не так сильно. Я смеялся над ними прямо им в лицо. Сказал, что у него просто странный способ самовыражения. Он не может этого показать.       Джей смеется, звук натянутый и фальшивый. Хисын застыл, лед просачивается в его вены. Неужели после многих лет падений вот так просто удариться о землю?       — Но знаешь что? Они были правы, — голос Джея срывается, а затем он плачет. — Я думаю, что они были правы.       Его слезы падают и исчезают в вырезе черной толстовки, как снежинки, нанесенные чернилами на асфальт. Хисын никогда еще так себя не ненавидел.       — Все не так, Чонсон.       — Тогда расскажи мне, каково это, — умоляет он, подавленное требование.       Хисын прикусывает язык и говорит:       — Я не могу.       Что он хочет сказать: я могу, но я не могу это вынести.       — Я хочу отдать тебе все, Хисын, — продолжает Джей. — Ты тот, кого я не могу потерять.       — Джей-       — Как только я цепляюсь, то требуется все, чтобы заставить меня отпустить. Я никогда не отворачивался от тебя, ни разу. Но в настоящей дружбе должно быть какое-то равное количество отданного и взятого, тебе не кажется?       — Забирай все, — в отчаянии говорит Хисын. Он пытается протянуть руку вперед, чтобы схватить Джея за руки, но его пальцы сжимаются вокруг воздуха. — Возьми. Это все твое.       — Это не то, чего я хочу больше всего, — Джей смотрит на него с тоской, желая, чтобы он понял. — Ты болезненно откровенен во всех аспектах своей жизни, но не со мной. Ты просто танцуешь вокруг да около, бросаешь мне достаточно крошек, чтобы я остался доволен. Ты боишься причинить мне боль правдой?

Нет, — думает Хисын. Я боюсь, что правда причинит мне боль.

      — Неужели быть моим другом так неприятно, Ли Хисын?       Джей просто хочет знать, на чем он стоит. Как друг. Только как друг.       Если бы кто-то мог проанализировать все, что когда-либо говорил Хисын, они могли бы описать некоторые из его слов как невинную ложь. Но правда не выбирает. Она никогда не была ни черной, ни белой.       Истина извлекается из его тела точно так же, как она проявляется в его уме: беспорядочно, расплывчато, затуманено желанием.       Он может легко сказать, что быть другом Джея никогда не было проблемой; это желание разрывает его на части, агония ожидания чего-то, к чему он боится стремиться. Он мог просто сформулировать первое утверждение, не вдаваясь в подробности со вторым, чтобы устранить все недоразумения.       Но это не было бы грязной, полной правдой. Правда, которую выжали из тела Хисына, такова:       — Это не помеха, Джей. Иногда ты убиваешь меня, — он задыхается, когда болезненная дрожь сотрясает его тело, как по команде. — Ты правда это делаешь.       Джей вздрагивает, как будто Хисын только что дал ему пощечину.       — Ну что ж, — он делает прерывистое движение, резкий полуоборот своего тела, словно он не уверен, куда себя направить дальше. — Тогда я сохраню тебе жизнь.       Он оборачивается, его рука уже крутит ручку.       — Это мой дом, — говорит Хисын.       Джей моргает, уставившись на дверь, затем фыркает.       — Я знаю.       Каким-то образом ему всегда удается вызвать нежную улыбку на лице Хисын, даже в такие моменты, как этот. Часть Хисына хочет, чтобы Джей проигнорировал его слова и посмотрел на него. Там все было бы написано. Он знает, что так и будет.       Но когда Джей проходит мимо него, задевая плечом, он не смотрит. И Хисын не говорит ничего, чтобы остановить его.       Он все еще стоит там, лицом к собственной входной двери, когда слышит, как заводится двигатель и Джей наконец уезжает.       Он задается вопросом, была бы ли его жизнь проще, если бы он мог просто быть лжецом.

☪︎

      Хисын раскачивается взад-вперед, волоча ноги по щепкам, когда слышит приближающиеся сзади шаги.       Прошло три недели с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Три недели с момента выпуска, с того ужина, с тех пор, как Джей признался ему в своих чувствах, а Хисын позволил выболтать единственное, что позволил себе сказать.       Радиомолчание последовало с обоих концов, по разным причинам. Хисын несколько раз тянулся к своему телефону, пытаясь позвонить, но так и не смог заставить себя набрать нужный номер.       Вместо этого он обратился практически ко всем, кроме Джея, с различными типами ответов. Сону: поговори с ним, а не со мной. идиот Джейк: Я хочу сказать… Это было так давно, да? Сонхун: вы оба тупы Ники: я не понимаю, что происходит Чонвон: Хисын… Ты не можешь просто быть честным с ним хоть раз?       Честность. Это большая проблема, верно? Он был слишком честен, или, по крайней мере, так считал Джей. Он принял слова Хисына за чистую монету, предположил, что они были полной правдой и ничего, кроме нее.       — Почему ты попросил о встрече со мной? — спрашивает Джей, садясь на качели рядом с ним.       Один звук его голоса подобен капле воды после вечной жажды. Хисын не знает, как бы он мог жить без него.       — Потому что я хотел увидеть тебя, — он смотрит, упиваясь взглядом другого парня. Он задерживается на деталях, убеждаясь, что они именно такие, как он помнит, словно что-то существенное могло измениться меньше чем за месяц.       Рот Джея дергается, лицо, как всегда, выдает его.       — Так прямолинейно, как всегда, да?       — Мне нужно тебе кое-что сказать.       — Ты мне много чего рассказываешь, Хи, — говорит он с усталым вздохом. — С чем это связано?       Полная правда? Может быть, пока нет. Но необходимо дать объяснение, которое давно назрело.       Хисын упирается пятками в землю, полностью прекращая раскачиваться.       — Я так и устроен… физически неспособен лгать.       Брови Джея взлетают вверх.       — Что?       Хисын выдерживает его взгляд.       — Я никогда не лгал тебе. Ни разу. У меня нет другого выбора.       Его лицо превратилось в маску крайнего замешательства с оттенком любопытства.       — Или что?       — Или ничего. Все, что я думаю, просто выходит наружу. Мелочи тут и там, как ты уже видел. Неприятности.       — А более крупные вещи?       Хисын втягивает воздух.       — Более важные вещи я сдерживаю изо всех сил.       — Это больно? — замешательство сменилось беспокойством, и Хисын почти хочется рассмеяться.       Предоставьте Джею возможность отбросить любой скептицизм или любой период отрицания. Он всегда принимал все близко к сердцу, и вполне логично, что сейчас он не остановится.       — Иногда, — признается он. — Иногда это мучительно.       — Значит, все то, что ты сказал… — нерешительно начинает Джей. — Когда ты сказал, что терпеть меня не можешь-       — Я терпеть тебя не могу из-за того, что ты для меня значишь, — он чувствует, как грудь становится все легче и легче, пока он говорит, какая-то небольшая часть его бремени снята. — Ты как наркотик, Джей, наркотик, который вводит в меня всю эту правду, которую я не могу вынести, чтобы люди узнали. Когда ты задаешь мне все эти вопросы, вот чего я терпеть не могу. Потому что я не могу позволить себе отвечать на них.       Джей ошеломленно качает головой.       — Интересно, что ты скрываешь, Ли Хисын? — говорит он, прежде чем разразиться раскаивающимся смехом. — Риторический вопрос.       Хисын смотрит ему прямо в глаза.       — Прости.       — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен сдерживать себя со мной, — вздыхает Джей. — Это не то, почему я был расстроен- ладно, это в некотором роде из-за этого. Но ничто из того, что ты говоришь, никогда не беспокоило меня. Это скорее то, о чем ты не говоришь. Есть ли в этом смысл?       — Да, — говорит он. — Это так. Мне очень жаль.       — Все в порядке. Я могу подождать тебя, — улыбается Джей. — Я довольно терпеливый человек.       — Это вранье.       — Окей, ты меня раскусил, — смеется он. — Но для тебя я могу им стать.       За этими словами скрывается нежность, значение, которое громко звучит между ними. Хисын не идиот. Он понимает, что это может означать, на что Джей не так тонко намекает.       Он не знает, что он когда-либо сделал, чтобы заслужить все это: Джея, его смех, терпение, понимание. Его привязанность. Возможно, его любовь, если он позволит своему воображению заплыть так далеко.       Но он этого не делает.       Он не может позволить себе надеяться, не может рисковать быть романтиком. Людям, которые не являются им, легко влюбляться и разлюбить друг друга. Но все, что говорит и делает Хисын, слишком, слишком реально, и он не может взять что-либо из этого обратно.       Если он впустит Джея, скажет ему правду и будет надеяться на лучшее, что тогда?       Он не будет скрывать свое сердце. Он останется точно там, где есть, с содранной кожей с груди, окровавленный и бьющийся на виду у всего мира.       Но когда Джей смотрит на него так, как сейчас, ему кажется, что его уже препарировали.       Это вертится у него на кончике языка — было бы так легко наконец позволить этому выплеснуться наружу, подарить себе это сладкое облегчение. Вся остальная тяжесть упала с его груди, больше ничего не нужно было преодолевать. Он почти произносит эти слова прямо сейчас. Почти.       — Что это? — спрашивает он вместо этого. Тяжелая пульсация вибрирует по всей его грудине.       Хисын на самом деле не знает, о чем конкретно он спрашивает. Прямо здесь. В эту секунду, в этот момент. Все.       — Это жизнь, — легко отвечает Чонсон. — И мы стараемся изо всех сил любить ее.       — Ты имеешь в виду жить этим?       — Нет, — ухмыляется Джей. — Жить — это легкая часть, хочешь верь, хочешь нет.       — Не думаю, что мы с жизнью в очень прекрасных отношениях, — ворчит Хисын.       — Ты считаешь, это скоро изменится?       — Не знаю. Спроси меня об этом через десять лет.       — Я спрошу тебя через пять.       — Заметано, — смеется Хисын, хватая качели Джея за цепи и подбрасывая его в воздух. — Но не задерживай дыхание. [Ты задерживаешь дыхание. И он тоже так делает.]

✖︎✖︎✖︎

      Хисын страдает от боли уже пять лет.       Очевидно, что дискомфорт длится уже гораздо дольше. Но с той ночи, когда он чуть не признался и не сделал этого, это превратилось в постоянное присутствие в жизни. В его теле.       Несмотря на страхи, они с Джеем остались вместе. Они оба делают то, что любят, и хотя они еще не испытали эйфории пикового успеха, но на данный момент им этого достаточно.       Достаточно вместе гоняться за своими страстями, просто быть вместе. За исключением Хисына, этого может быть как достаточно, так и слишком много, всего и сразу.       — Когда ты собираешься сказать ему?       — Сказать что? — Хисын невинно растягивает слова, уставившись в потолок.       Он снова в квартире Сону. В какой-то момент это стало его любимым местом, домом, который ему не принадлежит, с другом, который не Джей, с которым он может утопить свои печали и успокоить боль сладким укусом алкоголя.       Конечно, он на собственном горьком опыте убедился, что он в некотором роде легковес, но Сону никогда не жалуется. Обычно.       Сону бросает на него взгляд.       — О, да ладно тебе. Ты можешь прикинуться дураком с кем-то столь же тупым, но не со мной, Хисын.       Хисын морщится.       — Я не знаю.       — Прошло двенадцать лет с тех пор, как вы познакомились с ним, — подчеркивает он.       — Так что может быть еще двенадцать?       — Хи.       — Я знаю, знаю, — вздыхает он. — Просто-, — он проводит рукой по волосам, жестом, чтобы успокоиться. Двенадцать лет. Неужели прошло уже так много времени? — Это несправедливо, что время нас не ждет.       Сону задумчиво хмыкает.       — Вот почему мы должны попытаться убежать от него.       Хисын смотрит на него, немного беспомощный и немного пьяный.       — Может быть, моя жизнь была бы проще, если бы я вместо этого влюбился в тебя.       — Думаю, мне следует прервать тебя, — фыркает Сону, настороженно глядя на него.       — Ерунда, — невнятно произносит Хисын. — В семнадцать лет мы с ним пили эту дрянь полными кружками.       — Это объясняет некоторую нехватку мозговых клеток между вами двумя, — бормочет Сону.       Хисын едва слышит его. Он достиг того уровня опьянения, когда звуки перетекают друг в друга, сливаясь в один обволакивающий, гудящий гул. Его мысли звучат громче, чем собственный голос.       Двенадцать лет он знает Джея, и большую часть этого времени он был влюблен. Большую часть времени ему больно.       Что ты делаешь, когда эта боль течет по вашим венам, как второй кровоток?       Если ты умен, ты прогоняешь это прочь. Если ты упрям, то ничего не делаешь.       Если ты Ли Хисын, ты позволяешь этому убить себя мягко.       — Меня так пугает не осознание того, что он не чувствует того же самого, — признается он вслух. — Но я не могу придумать ничего более ужасного, чем то, что он узнает, как сильно он мне важен.       Это застает его врасплох, первая острая боль. Пуля попадает ему прямо между ребер, в нескольких зазубринах от сердца. Он издает слышимый вздох, слегка выгибая спину. Он чувствует, как чья-то рука осторожно опускается ему на плечо, поддерживая его.       — Ты в порядке? — он слышит, как Сону спрашивает. У Хисына даже не хватает дыхания, чтобы ответить.       — Больно, — стонет он, сворачиваясь калачиком и обхватив себя руками за талию, будто может сдержать всю боль, если будет держать ее достаточно крепко. Он чувствует, как сдвигаются подушки, когда Сону придвигается ближе к нему, ощупывая лоб.       Он знает, что не сгорает, по крайней мере, внешне. Но внутри он чувствует адское пламя, как будто вся его кровь медленно высасывается и заменяется обжигающей лавой.       — Хи, поговори со мной, — отчаянно говорит Сону, размахивая руками, как он делает, когда не знает, что делать. — Что ты чувствуешь?       Это накатывает на него волнами, каждая из которых увеличивается в размерах, пока внезапно не отступает так же быстро, как и появилась. Его мышцы разжимаются, палец разжимается.       — Я в порядке, — он моргает, и внезапно это так. Он резко садится, стиснув зубы от натиска. — Я думаю, мне нужно домой.       — Ты не поедешь обратно в таком состоянии, — угрожающе отвечает ему Сону. — Останься на ночь, посмотрим, как ты будешь себя чувствовать утром.       У Хисына не осталось сил спорить. Он вырубается на диване Сону еще до того, как успевает сказать ‘спасибо’.       В течение первой половины ночи сон блаженный, глубокий и непроницаемый. Затем судороги начинают сжимать его грудь, пробуждая его от сна, снова и снова, и снова.       Хисын знает, что это такое, понимает, что с ним происходит. После всех этих лет он, наконец, достиг своего предела. Ничто не может быть заперто навсегда, не приложив всех усилий, чтобы вырваться из клетки. Он лишь боится, что в процессе его разорвут на части.       Утром он едет домой после того, как Сону заставляет его выпить три стакана воды и немного ибупрофена. Он получает надлежащую лекцию о том, как лучше заботиться о себе, на которую он кивает, не слушая ничего из этого.       Остальная часть выходных проходит еще как в тумане, во время которого он встает с постели только для того, чтобы сходить в туалет или заставить себя поесть.       Он вошел в состояние постоянного ступора, и он знает, что Джей беспокоится о нем, если на это указывают многочисленные уведомления и пропущенные звонки.       Хисын знает, что скоро должен прийти записывать свой вокал, но в том состоянии, в котором он сейчас находится, он едва может говорить. Он бесполезен, как шелуха.       На третий день ему каким-то образом удается дотащиться до ванной, жалко ползти по полу на четвереньках и лезть в душ.       Он падает на кафельную плитку полностью одетый, включает воду и окатывает ледяным каскадом. Огонь проносится по его телу, мерцая прямо под поверхностью. Он не знает, как долго он там лежит.       Боль такая мучительная, что ему хочется содрать с себя кожу — сбросить лицо, глаза и рот, содрать руки, как перчатки, и бросить их на пол.       Сбросить все слои, которые скрывают его от посторонних глаз, и остаться ни с чем, кроме отвратительных, извращенных, влюбленных внутренностей.       Джей однажды сказал, что будет ждать его, и Хисын был полон решимости растянуть этот период ожидания как можно дольше.       Но как долго он еще сможет держать их обоих в напряжении? Как долго еще от него ничего не останется, чего можно было бы ждать? Прежде чем он полностью исчезнет, превратившись всего лишь в пригоршню песка?       Дрожащими руками он пытается вытащить телефон из кармана промокших штанов. Требуется несколько попыток, чтобы набрать номер, скользкие пальцы Хисына скользят по экрану без всякой тяги.       — Хи? — вызов принимается после первого гудка. — Где ты был все это время?       — Где ты сейчас? — хрипло спрашивает он. У него в нос и рот течет вода. Он выключает душ. Ему все еще кажется, что он одновременно тонет и умирает от жажды.       — А? — Джей, кажется, поражен резким вопросом. — Я в студии, пытаюсь закончить кое-какую работу. Но почему-       Хисын вешает трубку. Боли снова утихают, пламя превращается в тусклый, пульсирующий жар. Но он не позволяет себе терять бдительность. Рано или поздно это вернется в полную силу и полностью поглотит его.       Пока он не озвучит это, правда будет продолжать пожирать его изнутри. Это никогда не перестанет причинять боль, ни на один день его жизни.       Поездка в студию была неудобной, его ладони на руле стали липкими и скользкими. Он работает на автопилоте, прокладывает маршрут, не делая сознательных поворотов; спотыкаясь, входит в здание, поднимается на лифте, даже не взглянув на то, какую кнопку нажимает.       Его тело знает дорогу, от рук до ног и ступней. Он слышит голос Джея еще до того, как тот открывает дверь, подпевающего во всю мощь своих легких неслышимой музыке, доносящейся из наушников.       Он шагает через комнату и разворачивает стул, голос Джея замирает на полуслове.       — Хисын? — говорит он, потрясенный, но тот прерывает его прежде, чем другой может что-то сказать.       — Не двигайся, — приказывает он. — Просто заткнись.       Он надевает наушники на уши Джея, крепко удерживая их на месте. Боль пронзает его ребра, такая сильная, что он едва может дышать. Джей, должно быть, видит искаженное выражение его лица, потому что он просто кивает с широко раскрытыми глазами.       Хисын позволяет себе упасть вперед, упираясь руками в подлокотники, касаясь губами его шеи и зарываясь лицом в волосы мальчика.       Его голос низкий и настойчивый, сначала нерешительный, прежде чем остальное изливается бурным потоком.       — Я люблю тебя, — говорит он. — Мне нравится, как ты улыбаешься одним уголком рта, как морщишь нос, когда смеешься. Я люблю запах твоих волос, и твой голос, и твои руки, и твою шею, и я люблю все те мелочи, которые я все это время сдерживал в себе, чтобы не сказать, потому что я был так, так напуган.       Даже когда он говорит, он чувствует, как в груди становится легче, когда слова впервые встречаются с воздухом. Его горло покалывает от слез.       — Я люблю тебя так сильно, что ты стал моим самым большим страхом и моей самой большой болью.       Он, наконец, берет себя в руки, и на самый короткий миг чувствует себя невесомым от эйфории. Такой легкий, что он мог парить под потолком, а если бы потолка не было, он бы взлетел в небо и устремился к солнцу.       Джей медленно опускает наушники.       Внезапно они становятся всем, на что Хисын может смотреть.       Он смотрит на них так, словно тишина, исходящая из их динамиков, является видимой, осязаемой вещью, пульсирующей тишиной, которая бьется в такт волнам холода, пробегающим по его телу.       Его крылья горят, его живот опускается, когда он падает, пробивая все слои атмосферы и стремительно падая к земле.       — Ты подпевал, — шепчет он. Глаза Джея все еще широко раскрыты.       — Хисын-       — Зачем тебе так громко подпевать, если там ничего, блять, не играет? Почему ты всегда делаешь самое случайное дерьмо?       — Ты действительно-       — Ты всегда делаешь самое ужасное дерьмо, — продолжает истерически бормотать Хисын. Правда льется из его уст в изобилии, весь контроль давно утрачен. — Ты делаешь случайные вещи, и ты говоришь глупую чушь, и ты такой чертовски раздражающий.       — Ты на самом деле хочешь сказать-       — Я тебя терпеть не могу, и я так сильно, блять, влюблен в тебя, что это стало единственной правдой, которая когда-либо съедала меня заживо, Пак Чонсон, и это все твоя вина.       Он замолкает, его грудь тяжело вздымается. Все это выплеснулось наружу, вся кровь пролилась на пол, и ничто, что он скажет сейчас, не сможет изменить того, что он сделал. Он чувствует, как Джей изучает его лицо. Затаив дыхание, он ждет своей участи.       Затем тихо:       — Это правда?       — Боже, — голос Хисын срывается. Он смотрит на него дикими и отчаянными глазами. — У меня есть какой-нибудь другой выбор?       Между ними повисает тишина, тяжелая, удушающая. Такое ощущение, что они застыли на мгновение, пойманы и заперты в одной точке времени, как окаменелости, заключенные в янтарную оболочку.       — Для парня, который не умеет лгать, — шепчет Джей. — Ты знаешь, как трудно было добиться от тебя честности?       — Ну, теперь ты знаешь, — говорит он с ноткой завершенности.       — Но знаешь ты кое-что еще?       — Что?       Джей поднимает бровь.       — Ты знаешь?       — Знаю что? — у него кружится голова. Главным образом потому, что Джей только что положил руку на основание шеи, растопырив пальцы на ключице, и поэтому он забыл, как дышать.       — Это, — выдыхает Джей, дергая его, пока он не падает к нему на колени — и тогда Хисын забывает, как думать.       Первое прикосновение губ — целомудренное, сухое и теплое, нежное, но твердое, как обещание.       — И это, — шепчет Джей ему в рот, прежде чем переместиться к его челюсти, чтобы оставить еще один обжигающий поцелуй вдоль уголка под ухом. — И это, — ниже. Шепот языка, скользящего по его пульсу.       — Джей, — он закрывает глаза, ошеломленный. Он с трудом может поверить в то, что происходит, может быть, потому, что все эти годы он говорил себе, что не заслуживает этого, а может быть, потому, что всегда верил, что это правда.       — Знаешь, — смеется Джей, — возможно, это было самое большее, что я когда-либо слышал от тебя за один раз. Ты никогда не был единым целым со словами, верно? — Хисын молча качает головой, ошеломленный, и Джей продолжает, поглаживая его по волосам. — Должно быть, тебе было трудно быть таким осторожным. Прости. У меня никогда не было оправдания.       — Ты всегда делал первый шаг, — протестует он. — Было бы справедливо, если бы я сделал это первым.       — Но все же. Мне никогда не приходилось много думать о том, что я говорю. Я люблю тебя. Видишь? Это самая легкая вещь, которую я когда-либо говорил, — Джей прижимает их лбы друг к другу, бормоча это себе под нос, как молитву. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.       Хисын чувствует, как его сердце болезненно сжимается. Но это другой вид боли — не та боль, которую причиняет сдерживание, удержание равновесия, когда ты безнадежно балансируешь на краю пропасти. Это боль от того, что ты отпускаешь, позволяешь себе упасть и броситься бежать, слышишь слова, которых так долго ждал, и, наконец, можешь в них поверить.       — Ты уже знаешь, что я чувствую, — хрипит он. — Как сильно я себя чувствовал.       — Ах, да? С каких это пор?       — Ты должен знать.       — Я правда без понятия, — глаза Джея сверкают. — Расскажи мне с самого начала, ничего не вырезая, — умоляет он. — Я хочу знать, о чем ты думал, обо всем, что ты не мог сказать. Расскажи мне историю Хисына, мальчика, который не умел лгать, и не сдерживайся.       Больше никаких извращенных истин. Никаких обходных путей. Это будет самое легкое, что ему когда-либо придется рассказать, потому что каждая его частичка была открыта, а двери широко распахнуты.       — С самого начала?       — С самого начала.       Поэтому он закрывает глаза и начинает свой рассказ.       — Ли Хисын впервые услышал тебя еще до того, как увидел, и сразу же убедился, что в кабинете была выпущена гиена-       Теплый, знакомый смех Джея наполняет его уши, как самая сладкая музыка. Его любовь, которая когда-то казалась огромным резцом, пытающимся вырезать его, теперь мягко лепит его. Каждая правда, которую он прикусывал к своему языку, отколола от него еще один маленький кусочек, но теперь он создается заново.       Джей слушает с блестящими глазами, цепляясь за каждое слово. Он тоже пережил это, знает почти каждую строчку наизусть. Почти — но никогда так, никогда с такой точки зрения.       Каждая частичка существа Джея раскрывается, готовая получить ответ, который он жаждал найти все эти годы. Вот он, убаюканный в его ожидающих руках. [Он любил тебя. Это простая истина всего. Он любил тебя каждую секунду.]