Город обмана

Амрит всегда был удачливым сукиным сыном. Он родился сильным альфой, наследником одной из самых влиятельных семей Индии, он был чертовски умен и дьявольски красив, и у него была своя Истинная. Он рос со знанием, что где-то была омега Амала из рода Басу, которая ему предназначалась, и которой предназначался он. Что однажды они обменяются метками, поженятся и не расстанутся до самой смерти. Иногда, в моменты, когда брахманская энергия наполняла силой его тонкие мистические связи с миром, и Амрит чувствовал вселенную глубже и болезненнее, чем мог бы вынести любой другой человек, ему казалось, что она приходила к нему во снах смазанным образом, светлой фигурой возникала в самых тяжелых видениях; в звоне космической тишины он слышал отголоски кристального смеха, а ее запах окутывал его, защищая от холодных прикосновений темноты. Ему казалось, он знал ее, что он знал ее запах и цвет ее глаз, похожий на редкую золотую луну. Амрит знал, что будет очарован Амалой; что она будет в его вкусе, даже если никто другой в жизни не найдет ее привлекательной. Так работает предназначение: оно субъективно, оно воплощает слепоту страсти, и даже богов оно толкает к ошибкам. Без предназначения от человека осталась бы одна пустая оболочка. Достаточно вспомнить Рэйтана Вайша — аватара Рита-Шивы под именем Бхутешвара; иные считали его человеком-бетой, но от него веяло таким мертвым спокойствием, будто его сердце не билось вовсе. Скорее всего, сердца у него и не было; он был существом без предназначения. Именно он явился после зачатия Амрита и принес семьям Дюжины весть о ритуале, который должен был соединить души и жизни отпрысков Дубей и Басу — не сформировать эту связь, а только усилить ее и умилостивить судьбу, как объяснял потом Рэйтан самому Амриту. Ни один человек не в силах сотворить связь Истинности, как и не в силах ее разорвать. Но Амрит может ошибиться, если не услышит зов собственной души или пения души своей Истинной; он может противиться связи или, если разгневает богов, может никогда не преодолеть препятствия на пути к ней. Бхутешвара, то есть Вайш, никогда не говорил ничего просто так и не делился устройством вселенной за чашечкой кофе после заката. Аватар намекал на омегу Басу, понимал Амрит, потому что знал: с ними не бывает легко. Басу славились своим упрямством и хитростью, внутренней силой, острым чувством справедливости и древней историей. Поговаривали, их род был даже древнее Дубейского — в их семье царил матриархат и часто рождались девочки-альфы, считающиеся редкостью почти такой же, как и сами Истинные. В Калькутте и в некоторых других уголках Индии существовало даже поверье, что если в какой-то семье рождается девочка-альфа, значит семья была связана дальним родством с Басу. Что было резонно, ведь даже у Дубеев появилась девочка-альфа — мятежная Лалит. Кажется, упрямый и самодовольный Амрит и то был покладистее этой бунтарки; возможно, потому что право управления перешло ему с рождения, а вот ей приходилось грызться за любой кусочек независимости и признания. Мало кто вообще понимал, что делать с таким бриллиантом: за другого альфу не выдать, только за мужчину-бету, и то не каждый согласиться принять в дом ту, что в силу природы подчинит себе мужа и примется хозяйничать в его доме, а потом и в его делах. И Лалит не могла не завидовать Басу, что уже растили своих женщин как будущих правительниц, не важно — самого рода или домов будущих мужей. Лалит была одной из немногих, кому разрешали навещать закрытую общину Басу в Клифаграми, и она, одновременно обожавшая эти поездки, всегда приезжала нервная, раздраженная, как зверь, который вынужден возвращаться в тесную клетку. — А знаешь, как твоя будущая женушка в Англии развлекается?! Нат в носу не носит, учится вовсю, работает, омежьей скромностью и не пахнет, пока ты тут строишь вашу общую жизнь! — как-то выпалила Лалит в пылу ссоры. — И вообще, я видела ее фотографии: страхолюдина! Вот и спрятали от тебя, чтобы ты не отказался раньше времени! Не все в твоей жизни будет плыть тебе в ручки, как ты рассчитываешь, ясно?! Амрит, признаться, едва ли не поддался на провокацию. Не столько на потенциальный распущенный нрав будущей жены — он думал, что простит ей все до него, как и она простит ему его собственные развлечения — но на отдававшуюся внутри тоску по тому, что так хотел и в чем так боялся разочароваться. Их связь была предсказана столетие назад, их союз должен был предотвратить большую беду, но из-за другой части божественных оракулов, которые держались в секрете, свою дочь Басу воспитывали дома, будто боялись сглазить, а потом, едва ей исполнилось двенадцать, вдруг отправили учиться в Лондон. Рэйтан расплывчато объяснил, что в Индии невесте Амрита без него грозит опасность, но и встреча их не может состояться раньше назначенного срока. Поэтому Амриту оставалось только бороться с темными, травящими душу сомнениями. Он думал: а вдруг они возненавидят друг друга? Вдруг она жадная, подлая, или просто поверхностная и глупая? Вдруг она скучная в постели или предпочитает вещи, которые ему противны? Вдруг она будет изменять? Или громко чавкать? Но воспитание главы семьи не позволило ему выдавать свои слабости даже сестре. Поэтому, услышав жестокие слова Лалит, только шумно вдохнул, в ярости раздувая ноздри, будто бык, и процедил совсем не братским тоном: — Я готов терпеть твои истерики, Лалит, но если ты еще раз оскорбишь мою будущую жену, то тебе не понравятся последствия. В Лалит было очень много от силы и упрямства Басу — и хотя никто не решался говорить об этом вслух, никто и не обманывался, какая женщина родила Лалит от Девдаса. На протяжении ста лет смешение кровей двух родов было строжайше запрещено — ради них двоих, Амрита и Амалы; но, едва обязательства перед богами и миром были выполнены, Девдас отыгрался за предков. Лалит появилась от неизвестной женщины, скорее всего, родственницы Басу из Калькутты, не приближенной к основной ветви, но отец Амрита удочерил ее и воспитывал как родную. Второй пассией Девдаса из рода Басу стала сама Индира — глава семьи и бабушка Амалы, сильная и предприимчивая альфа. Связь была довольно короткой и бездетной из-за несочетающихся предназначений, но это было самое сложное время для Дюжины — они спорили сильнее обычного, боролись за главенство, и порой одной искры хватало, чтобы вспыхнул целый пожар. Амрит предполагал, что у них с Амалой будет так же. Амрит обладал наглостью и силой своего отца, но если Амала хотя бы в половину такая же вредная, как Индира, то ему придётся найти внутри себя все крохи мягкости, что достались от почившей матери, которую Девдас вспоминал с исключительной нежностью. Но, признаться, в глубине души эта мысль приносила в его затаённые желания крепкие, тягучие ноты. Амрита не цепляла тихая покорность воспитанных в страхе перед мужем омег: тех, что опускали глаза, а в ответ на любую его фразу вдобавок краснели и заикались. Он был уверен, что Амала будет сложной, что она будет выводить его из себя и возможно станет причиной его первых седых волос; что он сможет положиться на неё как на сильного партнёра, расположить себе не страхом и патриархальными законами, а заслужить доверие и преданность, и он будет предан ей в ответ. Амрит был эгоистом и не отказывал себе в своих желаниях, но знал, что ему хватит самоконтроля не поддаваться на искушения и быть верным мужем хотя бы по дипломатическим и религиозными причинам, даже если его видения обманут его ожидания. А значит, половина проблем в их будущем браке уже будет решена. Но никакие видения не смогли его подготовить к реальности в виде Амалы Басу. Она сама и была настоящим и единственным искушением. Амрит почувствовал ее запах прежде, чем увидел ее в дверях зала. Он знал этот аромат: он знал его легкие составляющие так, словно они явились ему во сне, и всегда невольно замедлял шаг у рыночных прилавков с сладкими грушами или иногда, когда демоны сомнений одолевали его брахмановскую мудрость, покупал базилик и растирал его между пальцами, прислушиваясь к его свежести. Но реальность была чем-то большим. Нежностью, бьющей под дых; самой знакомой на свете, будто обрел спокойствие и гармонию, каких не знал в жизни, но цепляющей изнутри, сочной, заставлявшей замедлять дыхание до глубоких вдохов без возможности насытиться. Весь воздух вокруг Амрита вдруг превратился в мечту: самую сладкую и самую волнующую. А потом мечта показалась на пороге его дома. Смуглая, миниатюрная, как скрипка стройная; струящиеся волосы, длинные ноги и золотые глаза. Амрит едва остановил себя прежде, чем сделал шаг ей навстречу. Ее взгляд, обрамленный густыми ресницами, сразу нашел его — тоже ведомая навстречу ему, и Амрит заметил, как она сделала осторожный вдох, будто высчитывала секунды, как с дрожащим трепетом поднималась круглая грудь под яркой тканью чоли, и улыбнулся, вложив в улыбку все свое обаяние, всю свою опасность. Я вижу, что делаю с тобой, говорил нахально приподнятым уголком рта. Я хочу показать, что ты делаешь со мной, говорил жадным взглядом. Амала поджала губы и, кажется, смутилась, но к удивлению Амрита не опустила глаза под напором его внимания, как сделала бы любая другая индианка. Амала чуть вздернула свой маленький носик и отвернулась, делая вид, что приветственные ритуалы Дубеев ей интереснее Истинного. Амрит едва ли не прикусил губу от удовольствия. Идеальная. Она была идеальная. И Амрит все еще был самым удачливым сукиным сыном в мире.