Город обмана

Амрит знал, что он благословлен богами, что они наблюдают за ним, что лепят мир таким, чтобы Амрит мог взять от него все, что пожелает. Но их благосклонность по природе не была похожа на кудахтанье матушек вокруг колыбели румяного мальчика с самыми зелеными глазками и самым трогательным носиком, которого надо было обложить подушками и потакать любому капризу; но напоминала гордость отца, который видит, как этот смышлёный карапуз вдруг вырастает в мальчика, покоряющего мир. Иными словами, Амрит заслуживал любви и благословения — тем, что не требовал исполнения своих капризов, а пользовался инструментами, которыми его одаривали, и добивался желаемого умом и трудом. Он не ждал, пока боги соизволят вспомнить о своём любимом смертном, а рассчитывал только на себя. Рэйтан сказал, что после знакомства с Амритом фантомная опасность, довлевшая над Амалой в Индии, отступила. Но Рэйтан был всего лишь богом. Он не жил в мире людей, хоть и находился тут; мог читать их, но не понимал, считая их смертность за простоту. Поэтому Амрит решил создать свою взаимосвязь этих двух фактов и убедиться сам, что Амале ничего не угрожало. Люди, которые обычно отвечали за безопасность наследника в поездках или во время ритуалов и массовых сборищ, теперь ежедневно сопровождали Амалу, держась на почтительном расстоянии, пока она гуляла по Калькутте, посещала достопримечательности, покупала сувениры, ходила на почту отправить открытки в Англию или в библиотеку. Телохранители были лучшими в своём деле: бдительные, знающие каждую подворотню Калькутты и каждое подозрительное лицо. И их скучные рапорты успокаивали Амрита: вокруг Амалы не происходило ровным счетом ничего, она была идеальной туристкой и приличной девушкой. Одновременно с этим Шехар был понижен от главного доверенного наследного альфы Дубеев до водителя омеги Басу — но учитывая, что он возил главную амритову драгоценность, можно сказать, что он был одарён высочайшей милостью и самым ответственным заданием за все время службы. И его отчеты уже заставляли Амрита терять терпение. Он надеялся, что Амала начнет проявлять интерес, будет выспрашивать у Шехара про него, а тот, как верный пес, страшившийся хозяйской руки, обязательно перескажет разговор, чтобы убедиться, что не сболтнул лишнего. Но Амала молчала. Должно быть, все, что хотела, выпросила у болтушки Приянки, но что та могла сказать о настоящем Амрите, если давно не состояла в Дюжине и любовалась им с почтительного расстояния, как и многие другие? Дубей был на грани того, чтобы самому выспрашивать у Шехара, как влюбленный школьник: что она говорила обо мне? Что спрашивала? Какой чай заказывает, какие блюда? Какие книги выбирает, кому пишет открытки? Но Амрит был выше этого, слишком гордый, чтобы помешаться на ней и потерять уважение к самому себе, даже если начнет бредить ее запахом. Так что Амрит ждал, надеясь, что боги вспомнят о любимце и подадут ему знак к действию. Ждал до нового отчета Шехара, который сыграл реквием на последней струне его нервов. — Госпожа сегодня уточнила, возможно ли отозвать охрану. Амрит, безучастно пролистывающий вечернюю газету, поднял на Шехара внимательный взгляд. — Она знает об охране? — Госпожа догадалась давно, — признался слуга. — Она спросила, стоит ли переживать, что за нами следят. Я сказал, что это ее телохранители, и что ей не о чем переживать. Значит, его невеста была еще и наблюдательна и умна. Амрит подавил довольную ухмылку: Амала заметила преследование даже посреди людных улиц Калькутты, но не сделала ничего глупого и сразу оповестила сопровождающего. Умница. Иную боги не могли сделать его Истинной. Хотя главная часть отчета его все равно напрягала. — Есть предположения, зачем она хочет уйти от охраны? — Никаких, господин. Значит, у Амалы в Калькутте уже появились секреты от него? Если это был не знак, то — наказание за то, что пропустил прошлый. Амрит хотел дать ей время освоиться самостоятельно, заскучать по нему, но, видимо, личное пространство превратилось в одиночество с истекшим сроком давности. Конечно, с готовностью признал свою ошибку Амрит, странно было бы ждать от омеги первый шаг, ведь он, как альфа, должен был сделать его сам. Он ведь и сам не хотел узнавать об Амале из чужих уст, ожидая, когда она сама откроется ему до мельчайших деталей — так с чего бы и ей опускаться до допроса слуг, если ее нареченный и так ждал ее всю жизнь, чтобы разделить с ней остаток отпущенных им лет? Поэтому Амрит поспешил исправиться — а может, просто нашел повод наконец-то увидеть ее вновь. Узнать ее планы на день было легко: Шехар слышал, как она договаривалась с Джаей и Приянкой о традиционной вечерней прогулке в саду при храме, и сегодня Амрит ждал ее там, бесцельно прогуливаясь по каменным дорожкам, пока ее запах не ослепил его. Сочный, свежий, согретый теплом долгого сентябрьского заката, он будто очистил голову Амрита от лишних мыслей. Ноги сами понесли его в нужном направлении, безошибочно разворачивая на многочисленных перекрестных тропах; кажется, он даже едва ли видел перед собой что-то, его фокус сузился до прямого пути к цели, пока взгляд не нашел хрупкую фигурку. Амала даже со спины выглядела диковинкой в своей европейской одежде; широкие джинсы подчеркивали длинные ноги и так ладно сидели на ней, что от желания сжать руки на тонкой талии горели ладони. Девушка стояла в стороне от болтающих Приянки и Джаи, рассматривала медленно заливающееся золотом небо над зеленеющими кронами фруктовых деревьев, и Амрит подумал, что даже в райских садах она была бы самым сладким плодом, который ему повезет попробовать в жизни. Шехар увидел его приближение, но Амрит знаком приказал ему молчать. Приблизившись, он склонился над ее плечом и произнес практически в самое ушко, раздувая теплым дыханием волосы: — Скучала по мне? Амала дернулась от неожиданности и столкнулась спиной с его грудью. Амрит почти схватил ее за талию, чтобы поддержать, но в последний момент спрятал руки за спиной. Традиции запрещали ему касаться омег кожа к коже без разрешения ее опекунов, и ему пришлось сцепить пальцы в замок, чтобы удержаться от искушения. Выровнявшись, Амала тут же отпрянула и развернулась, явив ему янтарные искры в золотых глазах, едва заметные веснушки на смуглом лице и очаровательный румянец, заливший ее щеки — как тогда на приеме. Наклоняясь к ее уху, он имел неосторожность оказаться прямо над ее железой, где умопомрачительный запах становился гуще, и с его голосом в нем вспыхнуло что-то еще — мускусное, телесное, сугубо родное, принадлежащее самой Амале. Она сама быстро облизнула припухлые губы, и все это — неприкрытый запах близости, кончик розового языка, реакция на него — пустили такую мощную волну желания по его телу, что Амриту едва хватило самообладания сделать шаг назад и прикрыть себя темной шалью, перекинутой через руку. Альфа внутри него бесновался от удовольствия и одновременно от гнева — почему она еще не его; и Амрит никогда не прилагал так много сил, чтобы не поддаваться внутреннему звериному зову. Чтобы не прижать Амалу к себе, не провести носом вдоль ее шеи, не вонзиться зубами в железу, наконец, присваивая себе ее и право быть с ней отныне каждую секунду. К чему было терять время, если сама Вселенная предназначала их друг другу? Однако приличия — и Индира, черт бы побрал эту гордячку — требовали ухаживаний и ритуалов. Что ж, это была малая цена за обладание своим сокровищем. Сваха для Амалы тоже была выбрана с умом. Приянка, может быть, и преклонялась перед молодым Дубеем — как и все в Калькутте, без лишней скромности признавал Амрит — но в отношении невесты своевольничать бы не дала. Она была фанаткой приличий и показных розовых соплей, и потому, увидев суженых, сразу же поспешила оказаться рядом. — Ах, господин Дубей! Какая встреча! — воскликнула Приянка, но восторженная радость противоречила цепкому взгляду, что с точностью коршуна оценил короткое расстояние между ними и в следующую секунду устремился на Амрита. Без осуждения — госпожа Чаухан бы никогда не позволила его себе в отношении наследника Дубея. Но с определенной долей строгости. Которую, впрочем, Амрит проигнорировал, с трудом оторвав взгляд от Амалы и кивнув приблизившимся женщинам. Приянка перестала быть частью Дюжины, когда Амрит был совсем маленький, поэтому от откровенного пренебрежения его останавливало лишь привитое в детстве уважение к старшим, ее старая дружба со многими старейшинами Калигхора и ее новая роль в их с Амалой помолвке. Ответственное задание стать опекуншей и свахой Амалы в отсутствии ее нерадивой матери и самой Индиры было единственным, что доверили Приянке с тех пор, как она вышла замуж и покинула Дюжину, поэтому она выполняла свою работу с рвением, вызывавшим у Амрита смех пополам с досадой. Настырная женщина не оставит их с Амалой наедине. Она была всего лишь на шаг позади них, когда они возобновили неспешную прогулку в обновленном составе, и процессия не могла не привлекать внимание других посетителей сада. Впрочем, сама Амала была этому даже рада: когда шагаешь рядом, можно было не смотреть и не бояться снова попасть под контрастный душ: морские глаза с обжигающей улыбкой. Появление Амрита вызвало внутри нее ураган ярких чувств и плохо различимых мыслей — нечто совершенно противоположное обычно рассудительной Амале, и она все еще отсчитывала свое дыхание по секундам, пытаясь унять бешеное сердцебиение и не позволять запаху Амрита туманить ей голову и заполнять легкие до боли в груди, неспособной вместить в себя всю его бархатистость и жар. Он одновременно укутывал ее, будто укрывая от всего мира, и давил, притягивая к его носителю; поэтому Амала с предельной ясностью понимала, куда поставит ногу в следующем шаге, чтобы не сбиться с ритма и не оказаться ближе. Она вдруг поймала чей-то взгляд, но любопытная незнакомка поспешно отвернулась, прикрыв лицо тонким накинутым на голову сари; золотая вышивка завораживающе засверкала в лучах закатного солнца. Это заставило Амалу осознать, что их провожают взгляды. Нет, исправилась она тут же: Амрита провожают взгляды. Черные, глубокие, интригующие, подведенные сурьмой и преимущественно женские. И Амала вдруг почувствовала себя рядом с ним как единственная из всего фарфорового сервиза чашка с щербинкой. Амрит рядом с ней — статный, размах плеч подчеркивает идеально посаженный парчовый шервани; а Амала — в джинсах и топе, без звенящих браслетов на запястьях и без блеска кружев, что окутывали бы ее фигуру мягким облаком легких тканей. Боже, и почему бы ему не жениться на одной из этих местных красавиц? Они даже и мечтать о нем не смели, смотрели с чистым восхищением, даже не надеясь на ответный взгляд, в то время как Амала только от страха обмирала и мечтала поскорее оказаться дома. А ведь Приянка говорила о его популярности. И Амрит не мог не замечать этого внимания; он был таким самоуверенным, потому что знал, что любая девушка Калькутты, а то и Индии, будет счастлива быть на месте Амалы. И, откровенно говоря, подойдет ему куда больше. Неприятное чувство резануло изнутри, но Амала не придала этому значения: она не испытывала к нему тех чувств, что могли бы заставить ее ревновать. Да, это зависть к изысканности и красоте местных девушек, а вовсе не неприязнь к их интересу. И всё же, не желая смотреть в женские восторженные лица, Амала опустила взгляд в сторону, на руки Амрита, держащие его шаль. Она ему не подходила, он ее раздражал, но они были Истинными. Этот вывод был сделан по чтению натальных карт, заказанным лучшим ведийским астрологам, но проверить его они могут, только если коснутся друг друга. Интересно, каково это будет? Между ними уже искрила химия, от которой подкашивались ноги — верный признак того, как они подходят другу на биологическом уровне, но Истинность — связь куда более сильная, чем простое влечение. Будут ли его руки теплыми? Схватят ее крепко, как держат эту помолвку, не позволяя даже Индире пойти на попятную — или скользяще, легко, небрежно, зная, что ей некуда будет деться? У Амрита были красивые ладони — длинные, изящные, не поврежденные тяжелым трудом, но жилистые, крепкие; музыкальные пальцы могли бы, наверное, целиком сомкнуться на ее запястье, и тяжелый золотой перстень подходил их мужской красоте. — Мне тоже не терпится взять вас за руку, но ваша опекунша бдит. Амала, застигнутая врасплох обладателем этих самых завороживших ее рук, вспыхнула. — С чего вы взяли, что мне этого хочется? — Скромность вас не красит, почтенная Амала Басу. Даже устаревшее обращение не могло превратить его насмешку в речи жениха, пытавшегося расположить к себе невесту. Пусть легкий тон Амрита и позволил бы счесть сказанное шуткой, в последнее время Амала с ее расшатанными нервами и яркими живыми кошмарами, что мучили ее во сне, была особенно ранимой. — Мне казалось, омегам положено быть скромными. — Может быть. Но я считаю, что прекрасная девушка становится краше, когда знает себе цену. Что ж, Амала знала себе цену. Эта цена была и без того невысокой в Англии, а после конвертации в местную валюту от нее остались гроши — гордость, самообладание и несбыточная мечта о свободе. Говорят, человек ломается, когда у него отнимают надежду; тот факт, что Амала еще говорила с Амритом, давая ему шанс сказать хотя бы что-то, что может уменьшить ее раздражение, и было ее надеждой. Впрочем, сказанные слова намекали на обратное: Амала нападала прежде, чем успевала поймать себя за язык. — А вы знаток женской красоты, да? — язвительно ухмыльнулась она, но Амрит, кажется, не понял намека на своих калькуттских воздыхательниц, потому что торжественно заявил: — Я отдаю предпочтение всему самому лучшему. — Скромность могла украсить вас, господин Дубей, — не сдержалась Амала. — Скромность украшает, когда нет иных достоинств, — парировал он. В красивом голосе слышалась улыбка, и Амале не нужно было оборачиваться, чтобы представить, сколько самолюбования в ней было. — Может быть, я просто не люблю привлекать внимание. — Как глупо с вашей стороны, — протянул Амрит, и тут до Амалы дошло: он флиртовал. Не так, как делают мальчики, когда девочки заставляют их чувствовать какие-то смутные страшные чувства и они огрызаются и задирают их; но с полной уверенностью, что она разделяет наслаждение от их перебранки. Пока Амала была на поле битвы, Амрит разыгрывал странную прелюдию; пока ее слова вырывались ударами загнанного в ловушку зверя, он по-тигриному растягивался в кошачьей нёге. Видимо, самовлюбленность и вера в собственное остроумие и были его достоинствами, которые он отказывался прикрывать скромностью. Флирт с девушкой через собственное эго: искусство, доступное только Дубею, не без иронии подумала Амала. — Знаете, попытка указать, как себя следует вести, не считается комплиментом. — Я и не пытаюсь сделать вам комплимент. Я говорю правду. — Разве невесте не положено делать комплименты? — Разве невеста не знает, насколько она хороша? — Амрит вдруг повернул к ней голову, и под весом его слов и тягучего взгляда Амала скрестила руки, чтобы скрыть охватившую ее дрожь. — Вы сказали, что я поступаю глупо. — Это тоже не противоречит правде. — Значит, я по-вашему глупая? Это первое, что решили сказать своей невесте? Амрит разомкнул было губы, чтобы ответить, но неожиданно для себя его разобрал смех. Он не был тем, кто смеется часто: рокочущий низкий звук вырвался отрывистым, словно Дубей не знал, как его издавать, а в улыбке мелькнули белоснежные зубы. Амале было не смешно, но ей пришлось закусить щеку, чтобы спрятать собственную улыбку: ей нравился звук. Ей нравилось, каким мальчишеским стало лицо Амрита в эту секунду. Словно и он мог быть искренним и добрым. Но мираж рассеялся, стоило ему снова скривиться в ухмылке: — Вы обвиняете меня в отсутствии комплиментов. Но разве вы сказали что-то приятное в мой адрес? — У меня не было и шанса с вами поговорить, — напомнила Амала. — На приеме вы были заняты, принимая поздравления за нашу помолвку. Амрит уловил то, что пыталась скрыть Амала, и протянул с довольным видом: — Вам не хватило моего внимания, почтенная невеста? — Я превосходно обошлась без него, — возразила Амала. — Я бы превосходно обошлась без вас и без этой свадьбы, если быть честными. Это заставило Амрита растерять его игривый настрой. — Что вы имеете в виду? — Вы удивитесь, но не каждая омега мечтает провести жизнь взаперти, считаясь чужой вещью, занимаясь уборкой и вынашиванием бесконечного потомства, — фыркнула Амала, и Амрит едва ли не поморщился от грубости нарисованной ею картины. — Откуда вы взяли, что все будет именно так? — Вы контролируете меня с того дня, как я приехала в Калькутту. Я всюду хожу с вашими людьми. Я живу у Чауханов, которые одержимы идеей нашей свадьбы. Вы даже знаете мои планы на день, судя по нашей встрече. Амрит прищурился, догадываясь. — Вы поэтому просили отозвать охрану? — Конечно. Хорошо сработало, да? — Амала зло ухмыльнулась. — Ваш слуга сразу же донес вам наш с ним разговор, и вы тут же вылезли проверить, куда это я собралась. Иного повода для нашей встречи у вас быть не может. Амрит вздохнул, призывая себе на помощь все свое терпение. Амала была права: именно это заставило его переосмыслить собственные просчеты, но и сейчас что-то в их разговоре и в ее отношении к нему не стыковалось с его попытками прощупать почву ее поистине загадочного внутреннего мира. Басу воспринимала его в штыки, в то время как он не смог бы стать ей врагом, даже если бы захотел. Откуда только могла появиться вся эта ересь в ее голове? — Вы удивитесь, как мало влияния я имею на вашу нынешнюю жизнь. Я все еще не ваш муж, почтенная Амала. Вы все еще Басу. — Могу поспорить, вас это раздражает. Уже ждете, когда меня можно будет запереть дома? Несправедливые обвинения раздражали и даже ранили — маленькими, но кровоточащими царапинами по тому, что Амрит считал священным и драгоценным для них обоих. Он в жизни делал много неправильных, для кого-то считающихся кошмарными вещей; он обманывал, принимал жестокие решения, ни во что не ставил чужие жизни, шел на поводу своей гордости и не всегда руководствовался милосердием. Но несправедливость к омегам противоречила его религии, и Амала попросту не имела права даже подозревать его в этом. — Вижу, вы сделали выводы, как будто не знаете меня и то, во что я верю. — Амала закатила глаза, явно собираясь ответить что-то снова очень глупое, но Амрит не дал ей и слова вставить. — Своих омег контролируют слабаки или шуты. Но дело даже не в этом. Я — ваш Истинный. Поэтому вы сами не сможете уйти от меня. Не захочешь. Амала резко затормозила, разворачиваясь к нему с горящими от злости глазами, и Амрит невольно остановился тоже. — Да кто вообще выдумал, что мы с тобой Исти… Тогда Амрит схватил ее за руку. Его кожа была горячей, почти обжигающей, сухой; длинные пальцы крепко обхватили ее ладонь и тут же погладили, успокаивая. Амала опустила взгляд на их соединенные руки — и весь мир сузился до этого прикосновения. Будто электрический ток молнией прошил ее тело вдоль позвоночника и поджег острой нуждой в нём, как спичку, одной искрой — всю сразу; перед глазами заплясали точки, вокруг будто не осталось воздуха — только его запах, запах, терпкий и сладкий, древесный и тягучий, заставлявший омегу внутри нее дрожать и биться навстречу. Амрит сильнее сжал руку на ее ладони, наверное, потому что у нее закружилась голова и сердце ушло в пятки, но Амала вдруг поняла, как мало ей было этого прикосновения. Ей пришлось вцепиться в штанину джинсов, чтобы не потянуться к нему, но это было не важно: подняв взгляд на Дубея, Амала осознала, что он читал ее как открытую книгу. Читал с таким самодовольным видом, будто все те невысказанные комплименты разом проявились на ее лице и подпитывали его и без того размером с целый континент эго. Амала снова ощутила себя маленькой перед ним, незначительной; ей хотелось воскликнуть: скажи, что я хороша! Что я тебе нравлюсь! Но альфа перед ней продолжал только любоваться произведенным на нее эффектом, не замечая, как рассыпается Амала, будто иссушенная солнцем его внимания песочная скульптура. Амрит был опасен — своим влиянием на нее. Амала это поняла вдруг с удивительной ясностью, противоречащей экстазу ее омеги. Амрит не будет над ней издеваться, может, даже действительно не будет запирать ее дома — но он разрушит ее иначе. Дубей крепко схватился второй рукой за ее подбородок, поднимая ее лицо к себе. Амала выдохнула, обдав дыханием оказавшиеся слишком близко губы Амрита. Задней мыслью отметила, как его руки были больше ее; как он весь возвышался над ней, закрывая собой уходящее за горизонт солнце. Пурпурные лучи обнимали его плечи и подсвечивали волосы, которые казались тлеющими в жаровне углями; он весь в действительности горел — перед ее глазами, на ее коже, в ее мыслях. — Теперь убедилась? Убедился и сам Амрит, нашедший ответ в мигом прояснившихся, заблестевших глазах своей Истинной. Жар душил его, хотелось ослабить ворот, отбросить шаль, почувствовать ее обеими руками, а то и всем телом, прижав к себе. Он имел опыт с женщинами, с омегами — но ни один из них и близко не был похож на то, что он испытывал с Амалой. Возможно, потому что не чувствовал к ним ничего. И оттого было так важно, чтобы Амала поняла, как она важна, как исключительна; ее сомнения были оскорблением его величия. Да, Амрит Дубей был выдающимся — он знал это о себе без лишней скромности; к чему скромность, если она только сдерживает его амбиции? Что хорошего скромность сделала для такой девушки, как Амала? Только пылью присыпала сияние огненного янтаря. Может быть, она не великий политик и не лауреат Нобелевской премии, но она красива, умна и ее внутренней силы хватает, чтобы сопротивляться даже собственному альфе. Амриту нравилось подстегивать ее — отряхивать от пыли этот драгоценный камень и пропускать сквозь него свет, даже если сам Амрит ослепнет от сияния. Во что ее превратили в Лондоне? Он только сильнее убедился в том, что Амале было не место среди простых людей. В ее венах текла, по преданию, кровь самой Кали, и боги выбрали ее ему в пару, чтобы они предотвратили беду и восстановили баланс и процветание в Бенгалии, вотчине великой Шакти. А она вернулась забитая, будто кто-то великий священный трактат измял своими руками. Может быть, когда они поженятся, и она начнет носить на лбу красную бинди, символ третьего глаза — она, наконец, прозреет?.. — Вы привлекаете к себе внимание, — раздался голос, и Амрит медленно отпустил лицо Амалы, переведя взгляд на появившегося рядом Рэйтана Вайша. За спиной божества маячила обеспокоенная Приянка, а Джая, отвернувшись, с нарочитым интересом разглядывала цветы, видимо, смущенная внезапной сценой. Точно, запоздало осознал Амрит, ему нельзя было касаться ее до разрешения свахи. И осторожно опустил руку Амалы. Холод пустого воздуха неприятно мазнул по ладони: их прикосновение на самом деле едва ли длилось дольше нескольких секунд, но он уже скучал по нему. — Прошу прощения, — наклонил он голову к Приянке. Амала шумно выдохнула, снова начиная злиться: просил прощения у ее опекунши, как будто тронул чужую вещь! — Ты разве не мне должен это говорить? — А я разве сделал тебе что-то плохое? — вскинул бровь Амрит. Амала все еще была под впечатлением от него, ей хуже удавалось скрыть свои реакции — таков был удел омег. Амрит знал, что их биология концентрировалась в паре: именно омеги задавали настроение отношениям между их предназначениями, их чувства в большей степени передавались связанным с ними альфами. В то время как биология альф была направлена на контроль всего за пределами этих отношений — то есть угроз и даров внешнего мира, который наделял альфу ответственностью за себя и за свою пару. Но мысль о том, что не только он теперь отравлен мыслями о ней, заставила Дубея ухмыльнуться и снова наклониться к ушку Амалы. Он будто искал повод снова приблизиться к ней, почувствовать сочный грушевый запах с благородными нотками священного базилика, и Амрит задумался, перестанет ли его рассудок когда-нибудь так плыть от этого запаха? — Я не могу дождаться, когда смогу сделать еще больше, моя будущая жена. Отпрянул, прежде чем снова сделал что-то опрометчивое, и обернулся к Вайшу. Дурная спешка и неловкость перед свидетелями раздражала его, но винить Амрит мог только себя. Он знал о важности первого соприкосновения Истинных кожа к коже, хотел сделать все правильно — с помощью свахи, глядя Амале в глаза, растянуть замедлившиеся секунды, дать их связи расцвести и укрепиться. Но Амала так задела его своими сомнениями, что Амрита ослепила необходимость доказать ей правду. Теперь он расплачивался за это, явившись перед Приянкой и Рэйтаном в смятении, раскрасневшимся и тяжело дышащим, силящимся взять себя в руки. Он больше не смотрел на Амалу — и это помогало; он все еще слышал ее запах — и это отвлекало. — Вайш, — коротко выпалил Амрит. Он бы хотел произносить другое имя, язык еле послушался, Амрит сжал челюсти до желваков на скулах, прежде чем добавить: — Какими судьбами? — Хотел представиться Амале еще раз. Неподвижный, будто статуя, Рэйтан лишь слегка повернул голову в сторону Амалы и одарил ее вежливой улыбкой. От него будто веяло легким бризом, помогающим остудить горящие щеки и прогнать наваждение, и Амала повернулась навстречу ему, чувствуя себя так, будто глотнула свежего воздуха. — Ведь с завтрашнего дня я — ее проводник по Калькутте.