Город обмана

trigger warning: романтизация собственничества (но токсичного влияния на отношения не будет, это мой комфорт фик, делаю что хочу). Амрит продолжает делать плохие комплименты (мне кажется, это может кому угодно нанести психологическую травму хахаха) Амрита всю жизнь учили, что страсть — удел омег. Это они переживали течку, сгорая от вожделения, от нужды в альфе; альфа же только подстраивался под ее желания, если считал нужным. Омеги были сильнее подвержены своей природе, своим инстинктам, меньше руководствовались рассудком. Хуже скрывали свои эмоции, в то время как альфам считалось зазорным даже плакать. Впоследствии он только убедился в правдивости этого факта: омеги, встречавшиеся на его пути, часто нуждались в защите и наставлении, а еще часто вешались на него. Некоторым даже хватало наглости утверждать, что его запах привлекает их, как никакой другой, будто им суждено быть вместе. Они явно преувеличивали значение слабой химии, потому что Амрит в их запахах не находил ничего цепляющего. Он и занялся сексом впервые только затем, чтобы что-то кому-то доказать. После долгих лет домашнего обучения подростком Амрита отправили в элитную гимназию, где учились дети политиков и дипломатов, в том числе живущих в Индии англичан, и его — щуплого новичка с по-женски тонкими чертами лица — сразу невзлюбили. Обзывали неполноценным альфой, пытались побить — правда, получалось только если нападали толпой, потому что стройная комплекция скрывала силу отцовских тренировок и наказаний. Школьное время было суровым и в то же время полным авантюр, которые никогда не повторятся во взрослой жизни. И одной из них стал секс с женщиной, имени которой он сейчас даже не помнит. Это была омега из соседней деревни, рано выданная замуж за мужчину сильно старше себя. Муж не привлекал ее, она утомляла мужа, и интрижки им даже поощрялись. Она научила Амрита средствам контрацепции, анатомии женского тела и способам доставить и получить удовольствие. Он прижимал ее тело к старенькой кровати в отеле, старательно вбивался в горячую тесноту ее киски и думал, как ему будут завидовать одноклассники. Мысль о собственном превосходстве возбуждала его даже сильнее, чем ее тёмная, покрытая испариной кожа и полные воздуха вскрики, раздававшиеся с тем, как он увеличивал темп, приближаясь к разрядке. В своих прогнозах Амрит не ошибся: они завидовали. И не только его популярности среди омег. К выпуску из школы Дубей догнал их в росте, раздался в плечах; альфачья массивность его одноклассников заставила их постареть раньше, обрасти животиками и вторыми подбородками, как только они переставали заниматься собой. Амрит же остался статным, жилистым и поджарым даже сейчас, приближаясь к своим тридцати, и желанным многими: даже теми, кому обладать им было сродни преступлению. Молодая бенгальская омега из приличной семьи стала его второй относительно постоянной любовницей; Амрит трахал ее почти нежно, мыслями возвращаясь к покинувшей страну его Истинной. Омега Басу была примерно одного возраста с той, что грела его постель, наверняка была еще красивей и так же очаровательно хныкала, выгибаясь в спине и пряча смущённое лицо в подушках, когда он растягивал ее пальцами, скользя пятой ладони по спрятанному за нежной кожей ее лона клитору. Когда же девушку вскоре обещали уважаемому брахману в жены, Амрит впервые обратился к отцу за любовным советом. Только вместо «куда сводить на первое свидание» это было: «как помочь ей сымитировать девственность». И он знал, кого спрашивает, ведь любвеобильность Девдаса не была секретом даже для его собственного сына. Решение проблемы стало поистине Дубеевским: быть их женщиной — почетно, заявил Девдас, невеста должна этим гордиться, а не скрывать. Судя по тому, какие взгляды новоявленный муж кидал на Амрита на свадьбе — он так не считал. Но приданого, увеличенного Дубеями в полтора раза, хватило, чтобы расплатиться за честь девушки. Но даже тогда желание получить удовольствие, удовлетворить ревущее либидо и ненадолго забыть о покинувшей его Истинной двигало Амритом больше, чем настоящая симпатия. В большинстве случаев он по-прежнему больше отбивался, чем отвечал взаимностью. Его не интересовали восхищенные и заигрывающие взгляды, что некоторые молодые омеги, путешествующие к Калигхату вместе с мужьями, бросали на него в прихрамовом саду; но порой тоска по нареченной по-чёрному сжимала его сердце при взгляде на иную семейную пару, и ему было только в радость нарушить их внешнее равновесие. Помимо них были танцовщицы. С ними было проще, чем с тайными интрижками на один вечер, с некоторыми из них его обязывали выполнять ритуальное соитие, и Амрит даже не пытался их считать. Не потому что их было много — количество женщин в его жизни в общем едва ли превысило десяток — но ему казалось, что чем больше женщин отделяют его от его омеги, тем больше он чувствует себя не в своём теле и не в своей коже. Однако Кали требовала энергии от своего главного прислужника, и он не мог передать обязанность обратно Девдасу или, тем более, привлечь к ее исполнению альф из сторонних веток вроде Вимала или своего дальнего кузена Риши. Что-то странное происходило в трансцендентном мире: грань истончалась, темная энергия бурлила, и даже Амриту было сложно не поддаваться своим порокам: жестокости и горделивости. Он знал, что им с Амалой нужно было предотвратить что-то страшное, но приближение этой бури только начал ощущать. Кали должна будет им в этом помочь: явиться либо в ипостаси Разрушительницы, либо богини трансформации-Тары, но для этого ей нужны были силы. Как и всему земному миру, чтобы суметь выстоять и не содрогнуться. И майтхуна, обряд соития, завершающий практику, была не просто сексом в храме, но прежде Амрит хотя бы мог чувствовать удовольствие. В этот раз же дэвадаси Яшви он трахал перед самым приездом Амалы совсем бездушно, накачанный вином и травами; отвернул ее от себя животом на пол и ждал, когда обряд его отпустит. Чёткий ритм, с которым он врывался в неё, заставлял его забыться в ритуале, сузить мир до гипнотизирующего орнамента его повторявшихся, будто не имевших начала и конца, действий; жар, передающийся от ее раскрывающейся его толчкам плоти, поднимался вверх вдоль позвоночника и сжигал его личность, его эго, но головокружение и внутреннее расщепление, словно он увидел себя со стороны, были мучительны и схожи скорее с соприкосновением с миром бхутов. Кали обратила на него взор, услышала покаяние Амрита, его зов к Истинной, рвущийся даже сквозь обряд. И забрала его зрение. На глаза упала пелена космоса, отрезающая его от проявленного мира, и он ослеп, как древний аскет. Кали отделила руки от его тела, запустила с новой силой сердце, толкавшее кровь; он перестал быть Амритом Дубеем и стал инструментом в руках той, что создавала, разрушая. Зрение, чувствительность рук и другие ощущения вернулись к нему после одновременного финала. Амрит очнулся от небольшого обморока на полу, рядом с тяжело дышащей Яшви и со знанием, что Кали простила его за дурную службу, но второй раз такой вымученный дар не примет. Поэтому он поднялся и как можно скорее покинул храм, не посмев остановиться по привычке даже у лавки с грушами. Прикосновение к Амале было похоже на глоток воздуха после того, как он вынырнул из-под толщи воды, в которой тонул; и воздух был пропитан зеленой свежестью жизни. Ее запах рассказал, что значит желать — до дрожи в руках и ускользающего контроля над порочными мыслями. Он вспоминал их первое прикосновение, ее тихие выдохи сквозь пухлые губы, крапинки карего в янтарных глазах, румянец, интригующе спускавшийся с щек по шее и нырявший за край декольте. То, какой небольшой и хрупкой она казалась — и как противостояла ему с отвагой настоящего воина. Амала, цедил сквозь зубы Амрит, когда очередной ледяной душ с воспоминанием о ней оказывался недостаточно холодным и отрезвляющим. Амала, рычал тихо, толкаясь в собственный кулак, представляя себе ее обтянутую джинсами задницу. Амала, обреченно вздыхал, когда просыпался со стояком после сна, где на ней были только золотые украшения, которые звенели, когда она скакала на нем. Он хотел ее. Он получит ее — всему миру это было известно, от Ада до божественного пантеона, так почему он обязан был ждать? Всех тех лет вдали от неё разве было недостаточно? Альфа внутри него, почувствовавший вкус Истинной пары и упустивший ее, бесновался, заставлял Амрита мерять комнаты дома шагами, срываться на слугах, зарываться в работу, пока Рэйтан (а не он!) развлекал его невесту. Когда бог вернулся, от его рук несло Амалой, будто она только что прошла мимо; Вайш касался ее, понял Амрит и едва подавил волну ярости. Рэйтану даже не требовалось читать мысли, чтобы увидеть в глазах цвета штормового неба, как Дубей прикидывает, сколько времени займёт божественная регенерация, если он сломает эту бледную шею и явится на следующий день к невесте со словами, что с проводником случился несчастный случай, и Амрит теперь за него. Но Рэйтан — не слуга ему, поэтому Вайш никак не отреагировал на злость Дубея, и часть вопросов, что тот все-таки прошипел, стараясь оставаться спокойным, проигнорировал. Но внезапно распорядился: — Послезавтра вы с Амалой увидитесь в Калигхате. После чего вдруг взглянул на Амрита с странным сочувствием — впрочем, все чувства на лице Рэйтана смотрелись странно на вкус Амрита — и добавил: — Отправь ей подарок, Дубей. От себя лично, а не свадебный или традиционный. Чудно, бог теперь будет давать ему романтические советы? Впрочем, тут же подумал Амрит, совет был удивительно здравый. Лучше, чем он мог бы получить от собственного отца, никогда не пытавшегося кого-то добиться, или любой знакомой омеги — они по большей части обожали его и не понимали, почему Амала не бросается ему в ноги просто так (если быть совсем откровенными, Амрит тоже этого не понимал). Казалось бы, такая тривиальная вещь: подарок; Басу могут позволить себе практически все, и ни одна вещь все равно не будет достойна ее. Разве что он сразу вырвет себе горячее сердце из груди, инкрустирует в золотую оправу и преподнесет в коробочке Тиффани. Но, с другой стороны, разве Амала не дала понять, что ей мало скудных ритуальных ухаживаний? Помолвка, томительное время до свадьбы должно было быть их моментом, а не моментом их семей, их свах, или даже самих богов. Амала была настоящей омегой, стремившейся хранить их личную жизнь подальше от чужих взглядов. Поэтому подарок Амрит тоже выбрал скромный, который не обязывал бы ее даже отчитываться перед Чауханами, а также символичный для него самого: одна роза, названная в честь неё, и украшение, которое оттенило бы ее карамельную кожу. Он представил, как оно лежит вокруг ее хрупкой шеи, как знак того, что она выбрала его, что доверяет его вкусу и хочет ему угодить, что он одевает и украшает ее, и собственнические инстинкты, не утихающие с тех пор, как Амала вернулась в Индию, впервые нашли краткое успокоение. Возможно, он мог бы найти утешение в прохладных стенах Калигхата — одного из любимейших его мест не только в Калькутте, но и в мире; здесь он чувствовал, что Махадэви присматривает за ним, что он не покинут судьбой или богами. Но хлопоты, связанные с его обязательствами перед Дюжиной, перед семьей, с будущей свадьбой и волнениями в трансцендентном мире едва оставляли ему время и силы даже на домашние ритуалы вроде занятий физическими упражнениями или медитации. Амрит передавал подношения в Калигхат, но мантры в последнее время читал дома — где не было шума толпы и запаха надоедливой Яшви. Дэвадаси не на шутку им увлеклась (Амрит не мог ее винить), но ее сладкий омежий запах особенно после приезда Амалы отдавал Амриту гнилью испортившихся фруктов, так что он не мог долго находиться рядом с ней, а порой даже слышал неприятные отголоски ее аромата в некоторых отдаленных уголках святилища. Яшви была меньшим злом, разумеется, и не могла остановить Амрита от посещения храма его богини, но все-таки он не хотел чувствовать ее запах близ себя или на себе, как и не хотел чувствовать на своей спине чужой печальный и все еще полный надежды взгляд. Но это, как обычно, было мелочью по сравнению со встречей с Амалой, которую на этот раз им назначил сам Рита-Шива. Сегодня у подножия знаменитого храма было множество людей, но приближение Амалы Амрит заметил сразу. Она плыла ему навстречу, окруженная своей свитой: перед Рэйтаном толпа расступалась, их взгляды провожали девушку, шагающую на полшага позади Вайша, за ними шли рука об руку Чауханы и Сана с еще одной слугой, несущие купленные подношения Кали. Неудивительно, что люди любопытствовали: слухи о возвращении омеги Басу были только слухами, но кто еще мог быть почетной гостьей Рэйтана и Чауханов, этой роскошной девушкой благородных кровей? Сари действительно подчеркивало исконную красоту Амалы, гармонию которых не нарушила английская кровь; южные черты дравидов, тех регионов, откуда Басу происходили исторически, подавили в ней даже небольшую примесь их, Дубеев, что обычно принималась доминировать в любом отпрыске и выдавала их участие. Амала была не только дочерью своей семьи, но и дочерью своей богини, дочерью своей земли. И ее женственность, та самая шакти, не закрывалась грубыми простыми тканями европейских фасонов, а становилась смертоносным оружием в шелке и украшениях. Ее запах достиг носа Амрита одновременно с тем, как он разглядел подаренное украшение на ее шее, и невольно расплылся в довольной улыбке. Довольной Амалой и довольной собой. Стоило ей приблизиться, как Амрит приветственно протянул локоть, предлагая ей стать его спутницей под прицелом сотни взглядов. Теперь не было смысла избегать прикосновений. Однако Амала, замешкавшись, одним движением обернула руку в полупрозрачное сари, прежде чем положить на локоть Амрита. Видимо, этому ее научил Вайш. Недурно для репутации приличной омеги, хотя и абсолютно бесполезно — она уже его в его собственных глазах, а значит, остальное было лишь условностями. Которые начинали порядком раздражать Амрита. — Наконец-то вы выглядите как моя невеста, невеста, — произнес Амрит, намеренно растянув обращение — он, кажется, впервые обратился к ней по ее статусу. — Хотите сказать, наконец-то соответствую вам? — не особенно впечатлилась его иронией Амала. — О, нет. Сказать так — значило бы солгать. Мы на разных уровнях, Амала. — Амрит был доволен собой, своим изысканным комплиментом с подтекстом, что он всегда будет восхищаться ею больше, чем собой, и не подумал, что Амала расценит его слова ровно наоборот. Ее настроение мгновенно расстроилось от такой откровенной наглости. Рэйтан за их спинами страдальчески прикрыл глаза. — Это всего лишь сари. Оно не меняет меня как человека. — довольно резко ответила Амала. Подниматься по ступенькам к Калигхату было само по себе испытанием ее скудных навыков ношения сложного костюма, и неожиданное внимание со стороны каждого встречного не помогало. Да, теперь на нее смотрели тоже, как она и хотела тогда в саду, и она впервые чувствовала себя его невестой не только в договоре между их семьями, но после неосторожных — а может быть и очень продуманных — слов Амрита она чувствовала себя объектом затаенных насмешек тех, кто видел в ней ряженую, занявшую место благодаря влиянию родителей, а не собственным симпатиям жениха. — Вы правы. Мне абсолютно все равно, во что вы одеты. — «Я бы вообще предпочел отсутствие одежды», подумал Амрит. — Но другие люди по своей природе пусты и поверхностны, для них оболочка важнее всего. Поэтому сари меняет то, как люди воспринимают вас. Нас. — Для вас важно, что о вас думают? — Это часть моей жизненной ноши. Мы, Дубеи — не просто семья с историей. Власть Дюжины признают практически все на северо-востоке Индии, а Дубеи возглавляют Дюжину на протяжении почти века. — В тоне Амрита появились хвастливые нотки; не природа, но собственный характер заставлял его выпячивать лучшее, чем он мог бы поразить свою омегу. — Мы управляем многими делами, что происходят в Калькутте и в окрестностях, не говоря уже о нашем духовном авторитете. Я не Гуру, не аскет, но судьба одарила меня властью и силой, и уважать их — меньшее, что я могу сделать в благодарность. — Тем не менее, мэром Калькутты является мой дядя, Камал Басу, а не вы, — хмыкнула Амала. — Скорее, у него есть вся та власть, о которой вы рассказываете. Дубей уловил попытку уколоть его, но не дал себя спровоцировать на ответную язвительность, ведь объяснение того, что казалось Амале парадоксом, было весьма простое. — Да, и он достойный наследник своего деда, который обеспечил примирение Индии и Британии и процветание нашего региона. Но и он, и ваш дед были частью Дюжины. И многие из их действий происходят только после нашего одобрения. Кроме того, мои ближайшие родственники входят в правительство, являются советниками других семей, заведуют индуистскими общинами за границей. Вы могли с этим сталкиваться — ведь, если я не ошибаюсь, первым постоянным клиентом магазина вашей матери стала крупнейшая студия йоги в Лондоне? Амала едва ли не замерла рядом с ним, крепче стиснула его руку, и Амрит объяснил: — Не бойтесь, это не великий заговор против свободы вашей семьи. Это дело рук Вимала — моего дяди. Он управляет источниками доходов Дубеев и всегда очень хорошо относился к вашей матери. Мне иногда кажется, что он и сам подумывает о побеге в Англию или в США, но здесь у него больше возможностей, а наказание за предательство у Дубеев гораздо строже. — Хотя Амрит сказал об этом буднично, у Амалы пробежал холодок по коже. Он ведь не пытался оставить таким образом предупредить ее, что от нее будут ожидать исключительно беспрекословного послушания патриархам семьи? И все-таки известия, что среди Дубеев был единомышленник ее матери, принесли облегчение. — Но вы не говорите Индире — она посчитает это предательством с нашей стороны. Амала улыбнулась в ответ на ироничный тон Амрита, якобы опасавшегося бабушки, и это, кажется, была первая улыбка, которую она посвятила ему за все время их знакомства. — Вимал кажется хорошим человеком. Надеюсь, я смогу с ним познакомиться. …Или не ему, а его дяде. Амрит нахмурился: он когда-нибудь сможет угодить этой капризной женщине? Конечно, ее холодность и несговорчивость царапали то нежное чувство, что он смог приберечь для нее в закромах своего не самого приятного нрава. Но одновременно с этим они заставляли его реагировать на запах выступившей крови, включаться в охоту с целью покорить ее — не взять подарок судьбы, что плыл ему в руки как должное, а добиться, доказав самому себе, что эта сильная львица будет на его стороне столь же страстной и лояльной, какой она была по отношению к самой себе. Она ведь испытывала его, игралась с ним, как будто игрушечной мышкой водила перед мордой опасного тигра. Что еще им оставалось делать, если дни до свадьбы покрылись сетью абсурдных условностей? Иначе все эти ритуалы и приличия Амрит воспринимать не мог. Пустые театральные декорации, прикрывающие навязанные новым веком европейские приличия. Она была его Истинной, его невестой, обещанной ему с рождения, так почему он не может касаться ее? Не может посещать ее, не может усадить себе на колени и слушать ее рассказы о городе, не может даже остаться с ней наедине в одной машине. Они заботятся об украденных поцелуях так, как будто эта предназначенная ему омега не окажется в его постели через ничтожный месяц, и он не познает каждый сантиметр ее гибкого манящего тела не только взглядом, но и руками, губами, языком, вечно изнывающим в ее присутствии членом, пока не будет играть на ней, как музыкант играет на своем любимом инструменте. Как будто это не было решено. Как будто у их свиданий мог быть другой исход. Черта с два, Амрит уже сам разорвет любое препятствие на своем пути прежде, чем Рита-Шива или любой другой божественный покровитель выпустит в его противника молнию или типа того. Мысли снова приняли опасный поворот, но Амрит даже не пытался с ними бороться. Он был голоден, как будто голод самой Кали передавался ему возле ее алтаря. Ладонь Амалы согревала его руку через ткани, а ожерелье обхватывало ее шею — и Амрит думал, как здорово было бы заменить серебряное плетение своей рукой, чуть сжать, чтобы почувствовать биение артерии под пальцами: интересно, ритм такой же бешеный, как у его сердца в ее присутствии? Провести ладонью по ее железе, скрытой за волосами, чтобы магнетический запах еще долго оставался на его руке, и он бы утыкался в нее носом, доводя себя до разрядки. А потом покрыть эту тонкую шею поцелуями — от чувствительного ушка до впадинки над ключицами. Кто имеет право его этого лишать? Статуя Кали смотрела на него из глубины святилища диким взглядом и понимающе улыбалась окровавленными губами. — Ваша семья — из касты брахманов, — продолжила разговор Амала, будто и не заметив изменений в его загустевшем запахе, где вишня становилась сочнее, а шоколад — горче. Вернее, списав изменения на смену обстановки: на тень каменных стен и долгожданное отсутствие толпы с ее собственными запахами вокруг. — Но если они ведут духовную жизнь — разве им не предписывается при этом отказываться от материальных благ, а не развивать бизнес за рубежом? — Мы не жрецы, Амала. Мы практики тайного тантрического культа, а не традиционного ведического индуизма. Нашей мудрости хватает, чтобы сбалансировать наслаждение от земных благ и готовность от них отказаться. Кроме того, с чего вы взяли, что все брахманы жили, как аскеты? — Амрит не без веселья взглянул на нее сверху вниз — буквально за счет своего роста, но и с чувством легкого превосходства из-за ее наивности. — Вы, видимо, в детстве были прилежной ученицей и читали много классических назидательных текстов, но ни одного авантюрного романа. Брахманы жили в богатых семьях, питались и одевались за их счет. Да, они принципиально не имели ничего своего — но не думайте, что они не знали толк в хорошей еде, драгоценных камнях или красивых женщинах. — Его взгляд скользнул ниже, на ожерелье. — Я считаю, что мы лишь разорвали эту цепь лицемерия, вот и все. Амала очаровательно зарделась, вздохнула чуть глубже обычного — но никак не шелохнулась, и никаким звуком не выдала своей реакции на него. Запах, слова, его близкое присутствие — все это влияло на нее, заставляя омегу вырываться из бамбуковой тюрьмы упрямства Амалы Басу, но тем интереснее для альфы было раскачивать эту клетку. Горделивость Амалы Амрит мог сравнить разве что с собственной. Она играла с ним роль важной омеги; омеги, которая не дается даром, как нечто разумеющееся — роли, что выдана ей была лицемерным обществом и срежиссирована надоедливой свахой Чаухан, которая снова крутилась где-то рядом, не подслушивая, но бросая на них внимательные взгляды. Но Амрит хотел ей доказать, что он и не воспринимает ее как должное, и не мог, потому что она даже не давала себя коснуться. Неужели все-таки нужно было дарить сердце с последним вздохом, а не женские безделушки? Амрит хотел поговорить о значении своего небольшого подарка, коснуться ее лица, ловить ее выдохи, которые не могли лгать так, как ее язык, своим ртом. И с ее языка он бы тоже стер эти предрассудки — своим. Им только нужно остаться наедине — и на его стороне будет сама природа. Богиня Кали продолжала смотреть на него из темноты ниши, бросая в неспокойную дрожь, будто в необходимости сделать Амалу своей была срочность, избавление от неведомой беды. Рэйтан наверняка не зря настоял на их встрече здесь, в Калигхате, в сердце Калигхора, где будет сыгран важнейший аккорд их связи. И Амрит готов был поспорить, что никто не делился с Амалой такими подробностями их будущей совместной жизни. И правильно делал: это было только их двоих дело. — Раз уж мы затронули историю, позволь кое-куда тебя отвести. Заинтригованная Амала снова расположила руку поверх его, и Амрит повел ее вглубь храма, к скрытой двери, которая вела к залу для закрытых ритуалов. Чаухан двинулась за ними, но у самого входа, едва приоткрыв дверь и уже было приглашая Амалу внутрь жестом, Амрит вдруг резко развернулся к Приянке и строго произнес: — Вы разве забыли? Сюда вход только для храмовых служителей и членов Дюжины. — Его высокая фигура оказалась прямо между Амалой и Приянкой, отделяя омегу от свахи. Амала только успела разглядеть из-за спины Амрита растерянное выражение лица Приянки и спокойного Рэйтана, положившего руку ей на плечо, прежде чем Амрит сделал шаг вперед, тесня Амалу в зал, и закрыл за ними дверь. Должно быть, зал был обнесен толстой стеной — за его пределами остались все звуки и запахи оживленного центра Калькутты и почитаемого алтаря, который, если Амала не ошибалась в ориентировании в пространстве, должен был оказаться ровно за стеной таким образом, что святилище Кали прижималось к одной из стен зала — и эта стена была покрыта ярким, невероятного художественного мастерства муралом с изображением богини. Свежие цветочные гирлянды спускались с специального украшения на сводах ниши, едва ли не занавешивая фрески, лампады располагались на небольшом кованом столике, а свет попадал сюда через решетчатые окна под высоким потолком, венчавшимся чем-то сродни купола. Таким образом, никто из ходивших по земле не мог подглядеть священные таинства — только боги с небес. Но ритуальный зал напоминал скорее комнату отдыха: здесь были покрытые шелком и подушками диваны, на которых можно было устроиться, сложив ноги, столики, на одном из которых стояло блюдо с фруктами и подставка для благовоний. Амала, осмелев, двинулась дальше, меряя плиточный пол шагами, гуляя между ложами и подушками, пока не наткнулась на розу, лежащую на столе. Ту же самую, что была приложена к подарку Амрита. — Узнала ее? — бархатный голос раздался из другого конца зала. Омеге не нужно было прислушиваться к шагам, чтобы знать, что он идет к ней, и Амале стоило больших трудов не обернуться. Встречи лицом к лицу были опасны: она теряла над собой контроль, выдавала себя с головой, и даже если ее запах рассказывал всю историю ее эмоциональных противоречий, Амала по крайней мере могла не давать ему прочитать их на ее лице. Но когда его рука коснулась ее виска, отодвигая локон волос, все равно вздрогнула — от неожиданности и горячего ощущения его пальцев на своей коже. — Прекрасна, не правда ли? — Роза сорта «Амалия». И не менее прекрасное украшение. Спасибо, — произнесла Амала как можно спокойней. Она редко получала подарки и не умела с достоинством их принимать, особенно те, что действительно нравились — но решила, что оставить Амрита без благодарности было бы невежливо. А он, кажется, даже не обратил на ее слова внимания. — Просто камешки, — хмыкнул Амрит рядом с ее ухом. Его пальцы спустились вниз, к затылку, провели по стороне шеи, вызывая дрожь легкостью, мимолетностью этого прикосновения, похожего на щекотку ветра. Пренебрежительный тон подстегнул Амалу: как будто он выбросил ее чрезмерную признательность в окно, и она выпрямилась, изо всех сил приказывая телу не поддаваться ни на одну из его провокаций. — И просто роза. Я заметила, что ты не срезал ее шипы. — Зачем же мне лишать ее этой опасной изюминки? — хмыкнул Амрит. — Роза опасна только для тех, кто неосторожен с ней. Кто втискивает в невзрачное соседство в букеты, где бутон даже не сможет раскрыться. А вот когда она одна… — Его вкрадчивый шепот вдруг напомнил Амале, что все их опекуны остались за закрытой дверью. — Без обертки… — Его рука скользнула вниз по ее спине, вдоль позвоночника, до оголенной поясницы, заставив внутренности Амалы сжаться в тугой комок где-то в области живота от того, какими большими казались его ладони, обхватившие ее за талию. — Лежит там, где ей положено лежать… Она действительно прекрасна. Амала расслышала каждую бархатную интонацию в шепоте Амрита несмотря на то, что в ее ушах стоял шум от накатывающего жара. Его грудь почти соприкасалась с ее спиной и, казалось, он накрывал ее не только тенью, отвернув от источника света — запахом, в котором сквозь терпкие, пьянящие шоколад с вишней чувствовалось что-то пряное, что-то не имеющее название, исключительно амритовское; жаром, который зажигал ее, как спичку, от пламени в его руках. Амрит соблазнял ее не как невесту, а как любовницу, и это должно было оскорбить ее, а не заставлять искриться; его откровенные намеки были наглыми, прямолинейными, заслуживали оплеухи, но вместо этого они разливали внутри нее тягучее, как топленый шоколад, возбуждение. — Лежит в ритуальном зале? — ответила Амала, борясь с желанием прикрыть глаза. Амрит опасен, повторяла себе как мантру, потому что все остальные молитвы напрочь вылетели из головы. — Лежит там, где мы проведем твою первую течку. Амрит почувствовал охватившей ее стан ладонью, как в судорожном вздохе затрепетал ее обнаженный живот. Он и сам едва сдерживался. Сказанные им слова тянули за собой картинки, пропитанные ее тяжелевшим ароматом: груша и базилик, свежее и, казалось бы, не слишком характерное сочетание для обычно сладких омег, усиливаясь, играло на его языке, будто вызывающие аппетит специи. Как она бы звала его, своего альфу, пока ее соки пропитывали одно из этих алых покрывал, а тело, охваченное жаром, нагревало бы плитку под ними. Как она бы издала счастливый стон, как только он возьмет ее одним сильным, жестким толчком, как он зарылся бы пальцами в эти густые, разметавшиеся волосы, удерживая ее голову на месте, чтобы снова и снова целовать ее. Разговоры о течке — естественном процессе, настигавшем омегу примерно раз в полгода — табуировались приличным обществом потому, что не было ничего сильнее и ничего более животного в биологии альф и омег. Западное влияние принесло стыд, назвало зов природы — грязным, а омег — источником греха, а не блага. На самом деле течка была великим даром богини омегам — она заключала в себе удовольствие, равного которому не существовало даже на небе, и таинство созидания новой жизни. Но святыне пристало быть скрытой. Амрит никому не позволил бы увидеть Амалу вот такой как сейчас — трепещущей от их первых соприкосновений с будущим наслаждением, уязвимой в его руках. — Почему здесь? — Традиция культа. Течка — момент высвобождения шакти, и в этом омеге должен помогать альфа. Наши жизни посвящены Махадэви, поэтому для нас это — священный ритуал, который наполняет силой великую богиню-мать. Мы с тобой были предназначены богами для этого. Амрит скользнул руками выше — до края верхнего платья, заканчивающегося на ее ребрах почти под грудью. Ладонями ощущал: тоненькая, как бамбук, такая же сильная и невыносимо горячая. Он навис над ней, чувствуя, как рот заполняется слюной от необходимости попробовать кожу с ароматом изысканной свежести языком, губами, поцелуями, засосами; снять пробу солоноватого вкуса и таившегося под ним возбуждения. — Я часто думаю о том, каково это — наконец-то обладать тобой, — произнес Амрит, опалив ее ушко хрипотцой, близкой к рычанию. — Твой запах всегда сбивает меня с мысли. Наверное, когда ты начнешь меня звать, я просто сойду с ума. Амала порывисто накрыла его руки своими, как будто пытаясь остановить, но ей не хватило сил. Она погладила длинные пальцы, мозолистые костяшки, провела вдоль сухожилий, уходящих к предплечьям под парчовым рукавами — там, где на запястьях у него были железы с запахом. Не брачные, но достаточно интенсивные, чтобы оставлять запах своих обладателей на тех, кого он касался. И Амала тянулась к ним — робко, но целеустремленно. Ей нужен был его запах с собой так же, как и ее — ему. Ее ласка — отчаянная, сильная, но в то же время так отличающаяся от его — заставила его скорее исполнить ее желание. Высвободив руку, он осторожно обхватил ладонью ее шею, как мечтал с той минуты, что увидел ее, и коснулся запястьем ее брачной железы между плечом и затылком. Их запахи смешались в экзотический, дикий, самый сладкий коктейль. Шоколад и груша, вишня и базилик. Истинные. Повинуясь его руке, Амала откинула голову, подставляя нежное горло, выставляя стиснутую тканью грудь навстречу его взгляду. Даже серебро на ее ключицах нагрелось от жара ее тела. — Вот так, моя омега… — Амрит прижал ее ближе. Стояк уперся Амале в поясницу, но скрывать и стыдиться уже было поздно. Ее запах густел, от него вело в дебри бесстыдных инстинктов, и он знал, что она была возбуждена не меньше, соображала — не больше. — Моя хорошая омега… — Разве… — Амала выдохнула: продолжение разговора давалось ей с трудом. Горло дернулось под пальцами Амрита. — Разве течки обязательно совпадают с гоном альф? Это же всегда лотерея. А без гона альфе будет очень сложно удовлетворить омегу. Амрит расплылся в ухмылке. Сучка, она практически растекалась в его руках, но все еще подстрекала его. Его рука, лежавшая на девичьей шее, вдруг сомкнулась, властным движением притиснув ее голову к его плечу, чтобы она не пропустила ни слова его очередного объяснения. — Мы предназначены друг другу, моя невеста. Я уйду в гон сразу, как услышу твой особенный запах. — Его рука, та, что еще сжимала талию, двинулась ниже — мимо пояса юбки, по бедру, в сантиметрах от ее центра. Огромных трудов ему стоило не нырнуть пальцами, нащупать ее — хотя бы сквозь складки ткани. Но тогда он бы точно не смог остановиться. Сейчас он хотел для них другого. Не спешить. Не грубить. Убрав ладонь с ее шеи, Амрит погладил ее волосы вдоль раскрасневшегося как от лихорадки лица и обвил вокруг ее талии другую руку в крепком, но нежном объятии. — У тебя были альфы, Амала? Скажи, не бойся. — Приблизившись к ее ушку, выдохнул: — Они доставляли тебе удовольствие? Он ожидал, что опыт Амалы не сильно отличался от его собственного: в конце концов, она была красивой девушкой в прогрессивной стране. Для Дубея имело значение только то, что они друг у друга будут единственными на всю жизнь начиная с этого момента. Но это был первый и последний раз, когда он спросит сам и захочет узнать о тех, кого где-то в глубине души хочется уничтожить, не оставив после них и пепла, чтобы остаться единственным человеком на земле, кто касался ее так смело, заставлял ее чувствовать себя так сладко. Нет, конечно, он еще в своем уме, он не сделает ничего такого. Он убьет только в том случае, если кто-то из них обидел ее. Но Амала молчала, и Амрит вдруг почувствовал кислинку нервозности в ее запахе. — Амала? — Не было. — Альф ил…? — Вообще никого, — выпалила прежде, чем Амрит успел уточнить. Ее ответ звучал как приговор — но Амриту, а не себе. Приговорила его к путешествию в лимбо: между землей и небом с возможностью невозврата. Этого не могло быть; он вообще не был сторонником всех этих рассуждений о чести и сексе строго в браке, но альфа внутри него бил себя кулаком в грудь. Она ждала его. Ломалась, проверяла на прочность, отстранялась, но сама думала только о нем, мечтала о его внимании и ждала. Его. Ему, конечно, стоило подумать о том, какую ответственность это на него возлагает или, например, что стоило бы это выяснить до того, как начинать ее лапать. Разговором. Но как он мог предположить?.. Тревога Амалы тем временем разливалась вокруг него, заставив Амрита рывком вырваться из своих мыслей. Он уже минуту стоял, как вкопанный и она могла понять его реакцию неправильно — как будто она не оставалась самым затаенным желанием, которое он только мог загадать. И которое было воплощено перед ним. Резко развернув ее к себе, Амрит жадно поцеловал ее. Амала снова нарушала его планы. Делала невозможными любые его попытки контролировать происходящее, прогибая весь его мир под себя — парой тихих слов, взглядом из-под ресниц, мановением тонкой руки. Он хотел распробовать ее медленно, наслаждаясь ее вкусом, но вел себя, как странник, который пытался утолить смертельную жажду. Если его вкус опьянял Амалу — то ее превращал Амрита в голодного демона. Вот только совсем не демоном он себя ощущал рядом с ней; скорее, героем, нашедшую свою богиню. Она раскрылась ему навстречу, и он смял ее губы, касаясь ее языка своим; Амрит даже не заметил, как закрыл глаза, растворяясь в ощущениях. Амала была отзывчивой, сладкой, позволяла ему вести и отвечала самозабвенно; ее руки скользнули на его плечи, сжались на жесткой парче, придвигая его ближе, и Амрит практически согнул ее в талии, прижимаясь крепче. Ее грудь на его. Его шаль, съехавшая с плеча. Ее ресницы щекочат ему щеку. Его руки хватают ее за затылок. Пока вдруг раздавшийся в пустом зале громогласный звук упавшей медной посуды не заставил их обоих подпрыгнуть и резко оторваться друг от друга. Обернувшись, они увидели, что блюдо с фруктами было перевернуто на пол. «Блядский ты сталкер, чертов ублюдок, Рэйтан», — процедил в своих мыслях Амрит. Больше некому было изображать полтергейста, врываясь в их личную жизнь. Он ненавидел бога в этот момент почти настолько же, насколько был ему благодарен: еще немного, и он бы нашел для них с Амалой подходящую поверхность и воплотил бы хотя бы часть своих (и ее) желаний наяву. Амрит не собирался настолько пренебрегать правилами приличия, чтобы доводить Амалу до оргазма в их третью встречу. Или по крайней мере до того, как она прекратит огрызаться ему по любому поводу. Словно вспомнив, что пока что ее роль — доводить Амрита не до взаимного оргазма, а до ручки, Амала резко оттолкнула его, округлив глаза. — Здесь кто-то был? Амрит невольно залип на ее припухшие губы и подумал, что стершийся блеск будет не скрыть от Приянки. — Он же не мог упасть от ветра? — продолжала переживать Амала, и Амрит сделал шаг назад. Просто на всякий случай, чтобы не попасть снова под магнетическое влияние ее запаха. Рукой невольно зацепился за ворот шервани, желая его ослабить. — Мог, — сказал как отрезал, хотя и сам знал, что, разумеется, не мог. — Там сквозняк. Нас никто не видел, не волнуйся. Взгляд Амалы остановился на его лице — ровно на секунду, прежде чем она, сконфузившись, отвела глаза и принялась суетливо поправлять свое сари. — Нам пора возвращаться. Госпожа Чаухан меня убьет, — пробормотала себе под нос. Амрит подумал мимоходом — почему это она Приянку боялась больше, чем Индиру? — но мысль не задержалась у него в голове, потонув в буре, которая еще уничтожала все лишнее в урагане по имени Амала. Их запах оставался внутри зала, обнесенного специальным минералом. Но стоило двери открыться, как дикая смесь обрушилась на их спутников, не оставляя ни единого сомнения в том, чем они занимались. Только Рэйтан оставался невозмутимой скалой, встретив взгляд Амрита своим, как всегда пустым и спокойным. Именно Вайш останавливал Приянку, готовую прямо здесь устроить ритуал поклонения снизошедшему на землю Рита-Шиве Бхутешвара, лишь бы он остановил греховное непотребство. Именно Вайш не дал войти в зал Яшви, что стояла за его спиной, опустив голову, незамеченная никем, кроме божества — даже Амритом, который не почувствовал ее раздражающего теперь запаха. Амала же сразу увидела, как губы Приянки сжались в тонкую, строгую линию, и опустила глаза. Чаухан бы не посмела отчитывать омегу Басу, будущую Дубей, прямо при ее высокопоставленном женихе, но Амала знала, что предала доверие опекунши. Вот только разве они все не подталкивали ее к такому исходу? По крайней мере Амрит был единственным, кто ни разу не соврал ей. Не пытался петь сладких песен об их любви, как делала Приянка, не уходил от вопросов, как Индира, а честно говорил, кто она для него (удачное приобретение) и чего он хотел от нее (красивой картинки для всей Калькутты и секса за закрытыми дверьми). Может быть, она смогла бы вести себя так же: получать удовольствие телом и не привязываться к нему сердцем. Только оно, предательское, бьется так быстро, словно время летит вперед, приближая неизбежное, и Амала в глубине души знала, что была не в силах остановить этот разогнавшийся на рельсах поезд.