Город обмана

Амрит не сразу понял, что зал взорвался аплодисментами — у него в ушах шумела буйная кипящая кровь, а собственный запах вишни с горьким шоколадом наверняка окружал его плотным облаком, из-за которого не всякому хотелось подходить к нему. Альфы не слишком любят запах других альф — особенно на пике их чувств, связанных с омегой, когда в них появляется резкая нота предупреждения не заходить на чужую территорию. Даже если и территории никакой не было: Амрит не смешивался с теми зрителями, что спешили благодарить танцующих, а мысленно припечатал ступни к земле, заставляя себя оставаться на месте. Амрит был уверен, что Лалит не просто так дала Амале это украшение на пояс, и Амала не просто так приняла его. И она была абсолютно права: видеть старинные семейные подвесы в виде сплетенных из золотых нитей тигров на тонкой цепочке вокруг талии и сползающей на округлые бедра было сродни глотку горячего вина. Тепло, головокружительно, подталкивает к безрассудным вещам и скоротечным выводам, что приводят к новым ошибкам. Впрочем, безрассудным ли? Сколько из антипатии Амалы он придумал сам? Дубей никогда не испытывал столько сомнений в себе, как за последнюю неделю. Их взаимодействие до настоящего момента тоже напоминало танец — западный вальс, раскладывающийся на три четверти. Он делал шаг вперед — она два назад. Он делал шаг вперед — и она вертелась прямо в его руках, меняя направление их линии. Он делал шаг вперед — и сам отступал на два, отказываясь выходить с ней на связь, пока Амала наступала ему на носки туфель, потому что от вальса у них у обоих закружилась голова и ослабли ноги. И Амрит знал, что следующий шаг снова был за ним. Если ему повезет, они просто начнут сначала — без секретов и недопониманий, без взаимных обид и без шрамов уязвленного доверия. Если нет, то они начнут с помощи не только друг другу, но и себе. Главное, что теперь она знала все — так сказал ему Рэйтан. Она узнала последнюю тайну посвященных в узкий круг Дюжины — об истинной сущности Рита-Шивы и его роли в земном мире, даже побывала в его холодном, темном царстве духов. Амрит до сих пор не догадывался, что это Амала спасла его от бхутов своим нечаянным, но инстинктивным вмешательством. И Рэйтан молчал, прекрасно понимая, что Амрит предпочел бы не знать. Ему не нужен был лишний повод для переживаний о том, была ли она напугана, или в опасности, или растеряна, или снова считала, что все ей врали. Амрит не был уверен, что вообще теперь способен подбирать правильные слова; что умеет вкладывать в них правильный смысл. Кроме того, Амала теперь знала и чуть больше об убийствах, которые они расследовали. Рэйтан признался, что упомянул при Амале их подозрения о нечеловеческой природе этого зла — если боги вообще могли сказать что-то случайно, едко подумал про себя Амрит, но прикусил дерзость до того, как пришлось прикусывать еще и говорящий ее язык. Да, в общем, Амала знала все. Но Амрит теперь не мог сказать того же самого о себе. — Она спрашивала, о чем ты думаешь, — произнес Рэйтан, когда они прогуливались по владениям замка в вечер накануне праздника. Амрит делал вид, что следил за возведением декораций, хотя на самом деле за этим следила очередная секретарша Девдаса; он же просто скрывал свое искривленное сомнениями и неуверенностями лицо от остальных членов семьи. — Ты ставишь ее в тупик. — А моя прямолинейность отталкивает ее, — процедил Дубей. Серьезно, сколько еще раз он будет находить себя посреди этих унизительных разговоров о своих чувствах с Рита-Шивой, будто с каким-то психоаналитиком? Божественная сущность не могла видеть его мысли — это было частью сделки, которую Амрит заключил с космосом самим фактом своего рождения, как цена за ту важную роль, которую он сыграет при спасении мира. Но это не значило, что Рэйтан не видел его насквозь. И проводил по извилистым тропам саморефлексии, наверняка наслаждаясь очередной человеческой глупостью. Впрочем, Амрит все-таки продолжил говорить: лучше так, чем снова захлебываться от того, что он чувствует слишком много всего одновременно и не может различить черное от белого. — Даже если Амала все знает, у меня есть ощущение, что я перестал что-либо понимать. — Ты поймёшь завтра, — ответил Рэйтан в своей обычной спокойной, лишенной каких-либо базовых эмоций манере, по которой было сложно сказать: бояться ли Амриту он этого момента правды или ждать его. Если бы он знал, он бы не потратил целый день на пустые светские разговоры. Теперь пряное послевкусие танца, острое и сладкое одновременно, таяло на языке, и Амрит прикрыл глаза, отпечатывая вид фамильного украшения на ее талии в самом сокровенном уголке своей памяти. Серьезно, он хотел нарядить ее в золото с ног до головы. Амрит позволил волне собственнического, одержимого любования затопить его волной наваждений: он будет наряжать Амалу в металлы, изумруды и рубины, оборачивать в расшитые шелка, натирать эту нежную кожу дорогими маслами и нанимать лучших музыкантов, чтобы они аккомпанировали, пока она танцует только для него. И так будет, пока счета Дубеев не опустеют. Амрит теперь понимал безумца, что выстроил Тадж-Махал: воплощенную в мраморе фантазию от невозможности прикоснуться к своей Истинной по-настоящему. Вот только Амрит еще ничего не терял; он фантазировал о будущем, которое снова было живым и дышащим, наполнялось кровью и обрастало плотью благодаря посланию Амалы. Амриту только требовалось убедиться, что он все понял правильно. Найти Амалу до того, как Чауханы увезут ее домой, но желательно подальше от остальной толпы гостей: практика показывала, что они с Амалой не слишком хорошо сдерживаются в присутствии друг друга. Искрящееся возбуждение после дивного танца как раз утихало, контроль над собственным телом и мыслями возвращался от сердца к разуму. Когда рядом оказался старинный друг семьи, господин Мукхерджи, Амрит сфокусировал внимание на нем, пытаясь на этом якоре вернуться в свою обычную оболочку Амрита Дубея, которого знали все остальные: холодного, горделивого, опасного, неприступного. — Я, кажется, увидел среди танцующих Амалу Басу? Вашу невесту, если я не ошибаюсь? — Все верно. — Амрит, никогда не терявший осанки и чувства превосходства даже над теми, кто был старше его, как будто сильнее вскинул подбородок — упоминание его омеги как будто переполняло его особым величием. Так работала психология альф, особенно связанных с подходящими им омегами: он чувствовал себя выбранным, достойным, заслужившим доверие, и это тоже было поводом для гордости и самолюбования. Хотя обсуждать это они не слишком любили. — Ее танец был одним из самых впечатляющих. Она едва ли не затмила вашу сестру, — присоединился к разговору второй знакомый, Бэй. Амрит улыбнулся ему, но в кривом росчерке сжавшихся в полоску губ не было ничего доброго. Он едва выносил разговоры о своей сестре, особенно после того похищения девять лет назад; и он точно не был расположен к обсуждению своей невесты другими мужчинами. Даже если они не были настолько идиотами, чтобы сказать что-то оскорбительное. Даже если они, наоборот, хотели сделать ему только приятное и потешить его эго. — Вы будете счастливым мужем, господин Дубей. — Мы уже не надеялись увидеть ее своими глазами до вашей свадьбы, — хмыкнул Мукхерджи. Он не принадлежал к Дюжине и не присутствовал на приеме в честь прибытия Амалы, смутно припомнил Амрит. — Примите мои поздравления. Амрит кивнул, без энтузиазма принимая комплименты. Светский разговор мгновенно потерял для него ценность, а интерес Мукхерджи заставил быстрым взглядом охватить лица гостей поблизости, среди которых снова не было Амалы. До этого она пряталась весь праздник в шатре Лалит, но у младшей Дубей не было права монополизировать все ее время. Амрит, конечно, мог бы попросить у сестры помощи, только она ведь не упустит возможности потребовать что-то взамен и обязательно испортит что-нибудь, если Амрит не выполнит ее условия. Такими уж были отношения внутри семьи из трех альф, где никогда не утихает конкуренция. Трех минут разговора было более чем достаточно, чтобы выразить свое сдержанное восхищение танцем, показаться чужим глазам и развернуться к выходу, сославшись на личные причины. Иного плана, кроме искать Лалит, у Амрита не было, и он знал, что найдет ее в саду возле личных комнат, куда никто не знал дороги — кроме редких, самых близких гостей, подчиненных Дубеев и членов Дюжины. И, видимо, теперь еще и его невесты, потому что стоило Амриту оказаться в пустынном коридоре галереи, как его легкие заполнили два знакомых запаха: легкий шлейф грейпфрута с сандалом, принадлежащий сестре, и почти полностью перекрывающие его насыщенные груша с базиликом. Это был момент, когда Амрит действительно кое-что понял, и это осознание скрутило в узел возбуждения его внутренности, заставило послать к чертям всю сдержанность, по осколкам собранную с пола террасы после ее танца. Запах омеги был насыщеннее обычного, с сладкими, окутывающими его тело нотами, от которых подгибались колени, хотелось прикрыть глаза и лечь прямо здесь, предаваясь неге ожидания, чтобы накапливать силы. Амала вскоре должна была уйти в течку. Сглотнув, Амрит взял себя в руки, но не сбавил скорости шага. На подходе к саду горький запах табака перебил всю палитру естественных феромонов дорогих ему людей, и он почти поморщился, появляясь на пороге. На небольшом балкончике, облокотившись на перила, спиной к нему стояли Лалит и Амала, и небольшая струйка дыма тянулась из-за невысокой фигуры его сестры: Лалит снова курила. — Отец увидит — тебе не поздоровится, — произнес Амрит, выходя к ним. Девушки встрепенулись от резкого вмешательства в их уединение. Амала мельком обернулась на него, но тут же уставилась обратно на темные вершины леса вдалеке, демонстрируя ему свой затылок, а вот Лалит цокнула, сложив руки на груди и даже не пытаясь спрятать сигарету. — А ты сам больше не пытаешься меня отучить? — насмешливо уточнила она, стряхивая пепел на мраморный пол. — Не люблю тратить свое время на бесполезные занятия. Равнодушный ответ Амрита вдруг вызвал у Амалы громкий смешок: он, оказывается, говорил в такой манере не только с ней. — Стоять здесь с осуждающим видом — тоже бесполезное занятие, — фыркнула Лалит, затянувшись. — Ты понятия не имеешь, где и почему я нахожусь, — парировал Амрит почти грубо, но между ними это было почти привычной манерой общения. Вот только его взгляд то и дело возвращался на ровную спину Амалы, и это не ускользнуло от Лалит. — Что ж, экскурсия по замку отменяется, спасибо моему брату, — поморщилась она и, раздавив бычок об обратную сторону баллюстрады, спрятала его в коробке сигарет, а ту — в кармане юбки. — Буду в зале, гости наверняка меня потеряли. С этими словами она развернулась и прошла мимо Амрита. Амала, испустив глубокий вдох, отправилась за ней, старательно избегая смотреть на жениха, как будто надеясь, что он не заметит ее, если будет красться мышкой; как будто все его внимание уже не было сфокусировано на ней. Амрит не дал ей сбежать, перехватив за талию, едва Амала поравнялась с ним. Горячая смуглая ладонь скользнула под цепочку, прямо на обнаженный живот. Амала остановилась как вкопанная, замерев, будто зверёк перед хищником, а ее собственные руки сжали ткань юбки в кулачках. Она хотела сделать шаг назад, избежать сбивающего с мысли прикосновения, но Амрит взялся пальцами за цепочку и потянул девушку на себя. Изящные звенья украшения были такими тонкими, что порвались даже от легкого сопротивления — если бы она попыталась отстраниться, цепь повисла бы у Дубея в руке; но Амала послушно сделала шаг к нему и почти уперлась носом укрытую парчой грудь, прямо под приоткрытым воротом шеврани. Мужской запах — густые шоколад с вишней и немного терпкого мускуса — укрыли ее тяжелым одеялом, вызывая мгновенный жар. Она уже и забыла, насколько он выше ее, сколько силы таилось в статной фигуре — и сколько совсем иной, скрытой власти он имел над ней. — Лалит сказала тебе, что это значит? — поинтересовался Амрит над ее ухом, отпуская цепочку и позволяя тиграм лечь обратно на ее бедра. Бархатный тембр опалил ухо. Амала хотела думать, что дело в усиливающейся чувствительности тела перед течкой, а не в том, что у нее всегда теперь будут подгибаться колени, стоит ему заговорить этим тихим вкрадчивым голосом. — Нет, но я догадалась. — Ей не хотелось показывать, как она таяла рядом с ним, но предательская дрожь треснула в преувеличенно уверенном голосе. — Ты сказала всем, что принадлежишь мне. — В голосе Амрита слышался довольный рык низких вибрирующих тонов, когда он не спрашивал — сообщал, ужасно довольный. — Разве это не правда? — с вызовом ответила Амала, к собственному ужасу различая в этом вопросе неуверенность. Она все еще была обижена за игнорирование, но еще сильнее — боялась не утихающего в голове скулежа тоскующей омеги, всегда предполагавшей худшее: «Почему альфа играется с тобой? Может, он недостаточно уверен в своем выборе? Может, тебе стоит беречь свое сердце от него?» — Я чувствую твой запах острее. Ты недовольна. — Распрямившись, Амрит подцепил пальцем подбородок Амалы и заставил поднять лицо навстречу его взгляду. — Я недовольна? — фыркнула она, передразнив Дубея. — Это ты явно не хотел меня видеть. Так что изменилось сейчас? «То, что ты просто не можешь держаться от меня подальше, хотя и хочешь?» — с вызовом и раздалось продолжение в ее голове, но Амала сглотнула этот комок с соленым привкусом расстройства. Как будто она могла привлечь его только своим телом и напоминанием о долге. Цокнув, Амрит опустил руки на ее талию, сжал, сминая тонкий стан, огладил спину вдоль позвоночника. Амала невольно выгнулась, схватившись за его руки вместо своей юбки, пытаясь отстраниться, но Амрит сделал шаг вперед, тесня ее к мраморным перилам. — Прислушайся, омега. Скажи в моем запахе: разве я не хочу тебя видеть? — выговорил он, и от низкого тембра и сдерживаемых чувств вибрация голоса прогремела прямо в его груди и передалась Амале, резонируя с ее бешено бьющимся сердцем. — Я не знаю. Ты избегал меня, — выдавила Амала. Диалог тянулся только на одной силе ее бараньего упрямства, хотя так хотелось раствориться в его руках, под его дыханием, подставить губы, шею, и умолять восполнить все, чего ей не хватало в его отсутствие. — Я думал, это ты не хочешь меня видеть. — Я звонила тебе. — Ты сказала, что тебя заставляют со мной общаться. — Я сказала, что меня заставляют выходить за тебя замуж, — резко перебила его Амала. Ее, обвинявшую Амрита в эгоизме, ужасно раздражало, что Амрит просто не мог признать ее правоту. Это гораздо ускорило бы процесс сближения, разве он не понимал? — Но никто не заставлял меня терроризировать звонками ваш дом. Кстати, ты сам придумывал для служанки свои оправдания или она была вынуждена оправдываться сама? Амрит вдруг по-мальчишески рассмеялся, глядя на недовольную моську Амалы. — Извини, махарани, — и прозвище, переводящееся как «повелительница» сейчас было как нельзя кстати. — Дело было не только в тебе. Мне о многом надо было подумать в одиночестве, и я совершал аскезу. Сегодня она завершилась и я утоляю голод. По вкусной еде и по своей омеге. — Прошептав это прямо ей в губы, Амрит развязно мазнул кончиком языка по ее нижней губе. Амала невольно распахнула уста навстречу неслучившемуся поцелую. — Я вызываю у тебя голод? — Ты прекрасно об этом знаешь. — Он выпрямился, нависая над Амалой. Волосы упали на лицо, скрывая его открытое, жадное выражение от любопытного света луны, и только завораживающие своим таинственным светом морские глаза светились из тени. — Тебе нравится меня дразнить. Твой танец… — Он облизнул собственные губы. — Я хочу увидеть его еще раз. Когда смогу касаться тебя. — Ты касаешься меня сейчас. — Амала, подтверждая его слова, приподняла кончик губ в коварной улыбке. — Ты снова дразнишь меня. — Я знаю, мой голодный махарадж. Поэтому скажу, что ты увидишь его, когда я смогу исполнить его для тебя… — осмелев, она встала на носочки, чтобы прошептать ему на ухо: — …без одежды. Прежде, чем она успела опомниться, крепкие объятия притиснули ее к мужскому телу, а открытый рот обрушился на ее шею. Железа запечатления оказалась прямо под зубами Амрита, и ему никогда так сильно не хотелось вонзиться в нее укусом, присваивая наконец себе и заканчивая эти жестокие пытки. Последние остатки разума заставили его наклонить голову и припасть развязным, жадным поцелуем к стороне шеи, там, где билась жилка, выдавая бешеный ритм ее сердца, вторящий, если не обгонявший, его. Он куснул тонкую кожу, царапнул зубами, накрыл ртом, огладил языком и принялся ритмично посасывать, собираясь оставить след, пока руки нырнули ниже. Ладони легли на манящую округлую задницу и крепко сжали ее через юбку, растопырив пальцы. Амала ахнула от неожиданности, но воздушный звук потонул в его волосах, застилающих ее глаза черным облаком мягких кудрей; железа Дубея тоже оказалась практически под носом Амалы, и она едва сдержала стон, непроизвольно делая глубокий вдох. Амрит прижался плотнее, едва ли не вгрызаясь в нее поцелуем, прежде чем отпустить кожу с влажным звуком. Место его поцелуя горело красным на смуглой шее, и вскоре превратится в характерный синяк. Но этого ему было мало; вкуса ее кожи, ее концентрировавшегося возбуждения, было мало. Он размашисто провел языком по шее, от плеча до челюсти, будто припечатывая свою метку к тонкой коже, прежде чем опалить дыханием ушко: — Скажи, что ты моя. — Ее запах проникал в его грудь, сжимал сердце, спускался ниже и тяжелым облаком опускался в пах. Его руки почти сводило судорогой от нужды касаться ее, и он продолжал бесстыдно мять задницу, нечаянно задирая юбку с каждым ритмичным движением пальцев. Гладил, пощипывал, заставляя вздрагивать от грубого скольжения ткани по коже, приподнимал снизу, сжимал и разводил в стороны. Постепенно нараставшее возбуждение будто пробило последние заслонки, и Амала вздрогнула в его руках, наконец-то хватаясь за плечи и прижимаясь к нему сильнее. Белье между ног намокало, и она сжала бедра, что не ушло незамеченным от Амрита. — Скажи, что ты моя, — прорычал он с нажимом, сам теряя голову: от утомляющей неуверенности, их последнего разговора, едва ли не оставившего их помолвку держаться на волоске, и в контраст ему — ее гибкое тело, изгибающееся в танце перед ним, этот запах, обещавший ему удовольствие и удовлетворение, какое не было известно человеку, ради которого иные начинали целые войны, и ее игры с огнем. Амала любила дразнить, и он не мог дождаться момента, когда они смогут поиграть по-настоящему. Когда сможет заставить умолять ее — то ли о пощаде, то ли о продолжении. — Скажи, омега! — Я твоя, — выдохнула Амала, но это было похоже не на сдачу своих позиций — скорее, на победу, потому что измученные инстинкты запели, будто обретя свое место. И Амале оно совсем не казалось унизительным или преуменьшающим ее. Только правильным. — Ты моя. Остальное — вопрос времени и условий, — подтвердил Амрит. — Ты моя, и никто не смеет с этим спорить. — Тогда никогда больше не игнорируй меня, — выпалила Амала, распахнув горящие глаза навстречу его взгляду. — Никогда больше не говори, что обошлась бы без меня, — мгновенно парировал Амрит, вспомнив их первый разговор — тоже в саду, под вечерней прохлады одной лишь наблюдающей за ними природы, но когда они и представить не могли, что значило — обрести друг друга. Что-то уязвимое вдруг проникло в их страсть, превратило похоть — в болезненную нужду друг в друге; Амала подалась вперед, помогая себе хваткой на его плечах заглянуть в глаза, по-прежнему скрытые от всего мира, кроме нее. — Не буду, — тихо произнесла Амала обещанием, выдавленным из самого укромного уголка ее сердца, куда сама не решалась заглядывать. — Без любого, кроме тебя. И она поднялась на носочки, припечатывая это обещание к его губам поцелуем, будто выжигая их на губах, выписывая на языке, заставляя проникнуть внутрь, к сердцу. Амрит охнул, отвечая, касаясь ее языка своим. Их страсть не затихла, но из искры — злости пополам с желанием доказать, победить — превратилось в уверенное пламя. Подхватив ее под задницу, Амрит усадил Амалу на перила, и она обвила руки вокруг его шеи, пытаясь удержать равновесие, но доверяя его хватке, крепко держащей ее за бедра. Ноги разъехались, пуская Амрита ближе к ней, к этому поцелую — в кои-то веки медленному, чувственному, полному невысказанных признаний в чувствах, которые они не успели осознать. Девичьи пальцы зарылись в черные волосы, взъерошили вороные кудри на затылке, вызвав удовлетворенный звук, поднявшийся из его горла и растворившийся теплом на губах Амалы. Амрит наклонялся ближе, сгибал омегу в талии, и Амала жалась к нему в ответ, касаясь грудью — его. Последнее самообладание Дубея уходило на то, чтобы держать руки поверх ее одежды и не утопать большими пальцами во внутреннюю часть бедер, но они были достаточно близки, чтобы ее пах, прикрытый складками юбки, уперся в нижнюю часть его живота, в основание натянувшихся стояком брюк. Очередная волна жара накрыла Амалу вместе со стыдом, и она вдруг разорвала поцелуй, ухватившись за широкие плечи. В этот раз она не пыталась отпрыгнуть от него — не только потому, что прыгать было некуда, разве что спиной кидаться в землю сада за невысокой баллюстрадой, но потому что отпустить его было равной мукой. Амрит не настаивал на продолжении. Он и сам понимал, что сейчас было не место и не время заходить далеко. Амале и так придется оправдываться перед свахой за засос на шее — впрочем, он не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести, омеге лучше было выучить, какова цена издевательств над своим альфой. Выпрямляясь и придерживая Амалу за талию, он другой рукой обхватил ее лицо и прижался лбом к ее лбу, пытаясь восстановить дыхание. — Твоя течка близко, да? — хотя он и так знал на это ответ. Амала коротко кивнула. — Я позабочусь о тебе, — пообещал Амрит, поглаживая большим пальцем ее щеку. Распахнув глаза, он угодил взглядом прямо в ее, затянутые желанием и восторгом, что заставило его подавить очередную волну нужды касаться ее. Однако теперь он чувствовал новый вкус их прикосновений — и снова вместо обжигающих искрящихся как звёзд мгновений, которые вот-вот прервутся, это было похоже на будущее, лежащее перед ними мягкой белизной Млечного пути. — Но сейчас мне сложно контролировать себя рядом с тобой. — Мне тоже, — призналась Амала, поглаживая его плечи. — И мне не нравится, что я готова так легко согласиться с тобой на все. Я могу доверять тебе до тех пор, пока ты не врешь. Даже во благо мне. Договорились? — Ты уверена? — помедлил Амрит. — Я никогда не врал тебе, но некоторая правда может быть слишком тяжёлой. Тебе не обязательно знать все, чтобы выполнить свою роль в этом предсказании. Вайш ведь говорил тебе, что мы имеем дело с нечеловеческими силами, и это может быть опасно… — Уверена, — прервала его Амала. — Если я задам вопрос, ты ответишь прямо и честно. Амрит вздохнул. Не то чтобы он не знал, чем закончится этот диалог. — Хорошо. Отныне я не буду от тебя ничего скрывать. Считай, что я для тебя — открытая книга. — Это уже было больше, чем мог похвастаться Рэйтан, который не мог читать мысли Амрита. И с куда меньшим сопротивлением, чем ожидала от него Амала. Ей было ещё что потребовать и о чем напомнить, но у Амалы осталось еще немного здравого смысла и понимания, что Амрит был не из тех, кто с легкостью сгибался даже перед своей Истинной. Если она нажмет слишком сильно, то он, будто крепкая ветвь, выскользнет и хлестнет по инерции резким ударом. Правда была самой критической частью их будущего партнерства, хотя бы до исполнения предсказания. Индира подсказала Амале правильное решение: подумать о деталях после того, как они спасут мир, когда докажут свою лояльность друг другу и можно будет принимать другие решения. К тому же, у нее просто не осталось больше ни сил, ни желания спорить. Ее ноги снова нащупали землю стабильности после долгого подвешенного состояния из-за его молчания, и Амала припала к этой земле. Буквально в том числе, мягко спрыгивая с перил на пол. — Спасибо. Я тоже обещаю говорить правду, — сказала она, коротко поцеловав Амрита в щеку и тут же отталкивая его. — Я думаю, тебя уже потеряли гости. Возвращайся к ним. Я хочу немного прогуляться. Нам нельзя возвращаться вместе, напридумывают снова невесть чего. — Сказать слугам принести тебе твоё сари? Или шаль? Становится прохладно, ты не заметишь как заболеешь. Здесь он был прав: Амала даже не чувствовала холода от ветра, обдувавшего ее медленно остывающее тело. Но она покачала головой: — Мне нужно остудиться, все нормально. Улыбнувшись напоследок, Амрит развернулся, оставляя Амалу одну в саду. Едва Дубей скрылся за галереей, Амала отвернулась и зажмурилась, прижимая ладони к щекам. Прилив радости, девичьего смущения и облегчения едва ли не вознес ее над землей, когда она практически побежала по свежей холодной траве, цепляющейся за обнаженную кожу ступней в сандалиях. Уйдя вглубь сада, она рассматривала растения, небольшие клумбы с цветами, уже закрывшими свои красочные бутоны на ночь, высокие деревья, но едва ли видела их красоту, потерянная в собственных раздумьях. В центре сада был небольшой пруд, и Амала опустила руки в воду, вздрогнув от холода, опалившего ее пальцы. Она потеряла счет времени, пока плутала по дорожкам своих мыслей, распутывала клубок, в который они свалялись за этот тяжелый и насыщенный день. Как замечательно было слышать от Амрита же, а не от Рэйтана или его сестры, что он не переменился к ней! А вскоре ей придется вернуться в зал, склонить голову перед Приянкой — интересно, она уже будет знать, что благосклонность Дубея вернулась к Амале? Или снова будет смотреть свысока, пока не поймает мрачный взгляд Амрита за спиной его омеги? Он ведь чувствует такие вещи издалека, слишком гордый, чтобы пропустить даже случайное пренебрежение в свою или ее сторону; Лалит рассказывала, что он защищал ее в их разговорах, даже когда не знал ее. Лалит, впрочем, была всего лишь маленькой язвой, чьих намерений Амала так и не поняла. Она тоже видела в Амале средство достижения собственных целей? Или все-таки человека? Лалит могла бы стать ей настоящей подругой, если бы вернулась в Индию; но кроме нее и Джайи, кто бы мог скрашивать ей дни, кто бы выслушивал жалобы на Дубеев или подсказывал следующий шаг в этой темной, религиозной, пропитанной интригами против друг друга семье? Амала вспомнила свою ревность к тем девушкам за то, что они стеснялись Амрита, и видела теперь это чувство со стороны как что-то ужасно забавное, ведь было ясно, что он не смотрел ни на одну из них так, как смотрел на нее. И ей хотелось мечтать: как Амрит поможет ей освоиться, позволит участвовать в делах Дубеев и, может быть, даже Басу, как она сможет помочь маме с ее магазинчиком, покажет Кирану Калькутту и, может быть, даже сосватает его за Джаю; как Амала будет поддерживать Амрита, делать массаж шеи после тяжелого дня сидения в кабинете, держать его за руку на важных мероприятиях, и давать уверенность, что он всегда сможет вернуться к ней после самого изматывающего дня и уткнуться ей в плечо, разрешая себе быть слабым только в ее присутствии. Амала украдкой оглянулась и на громадный фамильный дом, смущенно, будто смотрела на тайного возлюбленного, и продолжила: как она будет называть этот замок, и ту резиденцию в Калькутте — своим домом, будет защищена его мощными стенами и окружена его уютом, зная, что очередной ураган обстоятельств не отнимут у неё этой опоры. А потом у них с Амритом будут ночи. Долгие, полные томительных поцелуев, стонов, стремлению к удовольствию, лишь малая крупица которого уже поджигала Амалу, будто спичку, и заставляла фейерверки взрываться внутри нее. Прикосновения Амрита будут наглее, объятия — теснее, слова — наверняка еще бесстыдней тех, что он шептал ей в прошлые встречи; и она будет перед ним и под ним — открытая и честная, без страхов и условностей, принимающая и отдающая. Амала прерывисто вздохнула, отгоняя мысли, которые только снова распаляли ее, когда она, наоборот, пыталась остыть, и, опустив голову, невольно наткнулась взглядом на злополучную цепочку, свисающую с ее бедер. Она вдруг смутилась: неужели прямо-таки все поняли ее послание, предназначавшееся только для глаз Амрита? Он выглядел довольным, совсем не переживал, что она выставила так откровенно знак принадлежности ему на своем теле, но он и не стеснялся заявлять на нее права прямо перед ее свахой. А вдруг другие поймут, как сильно она пыталась привлечь его внимание? Амала охнула, вскочив; нега мечтаний испарилась, стыд забурлил в крови и снова переполнил ее энергией, будто бы она могла физически сбежать от этой неловкости. Амала развернулась, собравшись прогуляться еще, и вскрикнула от неожиданности. У деревьев притаилась мужская фигура, наблюдающая за ней с несчастным видом. Перед глазами от испуга заплясали точки, и Амала, прижав руку к бешено бьющемуся сердцу, лишь спустя мгновение признала в мужчине Ману. Хранитель личной библиотеки Дубеев был одним из ближайших прислужников брахманской семьи — не из тех, кто полы подметает, но из тех, что, как верный вассал, хранит их секреты. Амалу представили ему сразу как невесту Дубеев, у которой были все права пользоваться их семейной коллекцией наравне с Амритом, и с тех пор Ману часто помогал Амале разобраться в секциях книжного зала, найти книги с нужной информацией и даже балансировал на последней ступеньке стремянки, отбирая для нее трудно доступные манускрипты, когда ей просто хотелось их пролистать. Ману чрезвычайно гордился своей работой и своими знаниями. Как-то совершенно случайно Амала узнала от Саны, что родом он, как и служанка Чауханов, был из варны шудр , но благодаря амбициям и интеллекту стал хранителем коллекции Дубеев, считавшейся в Индии жемчужиной среди частных собраний книг и манускриптов. Однако постоянная борьба за свое место оставила на нем отпечаток — порой Ману был склочным, несговорчивым, заносчивым, особенно когда понял, что Амала не собирается жаловаться на него Амриту. Он наверняка чувствовал себя профессором рядом с нерадивым учеником, который только отнимает его время и испытывает его терпение, и мелко самоутверждался за ее счет. Но вдали от книг, едва повод для гордости пропадал из поля его зрения, Ману снова становился замкнутым человеком, будто застыв в ожидании очередного пинка. В библиотеке он сжимался, как будто пытаясь казаться меньше и остаться незамеченным, не только при виде Амрита, явно внушавшего ему ужас, но даже рядом с другими библиотекарями, которые смотрели на него с завистью. Так что Амала не удивилась, что на празднике он тоже был среди тех, кто ушел подальше от толпы. Амала смела думать, что за короткое время у них с Ману развилась даже своего рода дружба — где он находит благодарные уши, куда сливает свои знания, не забывая при этом нахваливать себя, а она узнает от него секреты, затаившиеся в сокровищнице древних мудростей, и скрывает тот факт, что в глубине души Ману считал коллекцию Дубеев своим собственным детищем. В конце концов, он даже называл ее по имени — если рядом не было Дубея. Поэтому она приветливо улыбнулась, подходя к нему ближе. Ману выглядел болезненно: практически серое лицо, выступившая над черными бровями испарина, и Амала мельком подумала, не было ли у него боязни толпы. Ману поднял на нее испуганный взгляд черных глаз, и девушка остановилась, тревожась уже не на шутку. — Ману, я совсем не видела тебя на празднике. — Она попыталась вызвать у него ответную реакцию, но мужчина только вздрогнул от звука ее голоса. — Ты в порядке? Тоже решил прогуляться? — Амала… Госпожа Басу… Мне надо кое-что сказать вам, но я не могу сделать этого здесь. — Ты уверен? Тут никого нет, — и этот факт вдруг совсем не понравился Амале, сгустившись темной враждебной пустотой вокруг нее. — Что именно ты не можешь мне сказать? — Вам нужно пойти со мной. Пожалуйста. — Он опустил глаза, возможно, боясь произнести эту просьбу, но в его голосе сквозило такое отчаяние, будто его жизнь зависела от ее решения. — Куда пойти? Он мотнул головой в сторону деревьев в глубине сада. — Пожалуйста. Они попросили. Это очень важно. — Кто — они? Ману поднял на нее взгляд. Она заметила, что белки его глаз за стёклами очков воспалились, и красные сосуды тянулись изломанной сетью до карих, лихорадочно блестевшей радужки и черного зрачка. — Дюжина, Амала. Калигхор зовет вас. Богиня хочет вас видеть. Ощущение чего-то важного, пограничного, повисло в воздухе грозовой тучей, и Амала кивнула, чувствуя, как внутренности дрожат от нехорошего предчувствия. Такой зов нельзя игнорировать, и за сомнения Темная Мать карает жестоко; но поводов сомневаться было слишком много. Если это были дела Дюжины, почему не Амрит зовет ее? Почему не Рэйтан Вайш приносит божественную волю той, что несет в себе частичку крови Кали, той, что должна остановить разрушение земного мира? Сердце в груди ухало от тяжелых ударов, отсчитывая секунды обратного отсчета до бури, природу которой Амале надо было очень быстро разгадать. — Кто из Дюжины дал тебе приказ позвать меня? — протянула Амала. — Г-господин Дубей, — заикнувшись, выпалил Ману. Его измученный вид усугублялся прямо на глазах Амалы, как будто кто-то выпивал из него жизненную энергию прямо во время их разговора. Он побледнел еще больше, под глазами выступили черные тени; лицо скривилось то ли от боли, то ли от усталости; дыхание его потяжелело. По крайней мере Ману не выглядел, как человек, способный напасть, и у Амалы мелькнула мысль, что она должна увести его отсюда. — Ману. Одумайся. Очнись, — медленно произнесла Амала. — Это не мог быть Амрит. Кто заставляет тебя врать? Тебе нужна помощь? Ману замотал головой. Мука исказила его лицо. — Вас не должно было быть здесь, Амала, — выдавил он будто через силу. — Простите меня. Он сделал шаг назад с таким трудом, словно он пересиливал сам себя, сдвигая массу собственного тела, что было неповоротливым, как камень. Амала сглотнула ком из страха за себя и страха за Ману пополам и бросилась к нему, пытаясь схватить за руки, чтобы встряхнуть, вытянуть правду и может быть сбежать вместе, но мужчина вновь отшатнулся от нее. — Ты же едва стоишь на ногах! Тебя чем-то накачали? Он замотал головой. — Я совершил ужасную ошибку. — Какую? Все можно поправить. Только скажи, как тебе помочь. Здесь кто-то желает тебе зла? — Нет. Не мне. Просто пойдемте со мной, умоляю, — протянул он так тихо, что Амала едва его услышала. Но очередная смена слов только больше насторожила девушку; она теперь точно знала, что чего точно делать не стоит, так это идти за ним в тень деревьев. — Тебе нужна помощь? Скажи, чем они угрожают тебе. Мы придумаем, как спастись нам обоим. — Я не могу, Амала… Мне нет дороги назад. Почему ты не можешь просто пойти со мной? Тебе не сделают ничего плохого. Это Дюжина, Калигхор… — Я знаю, что это не Калигхор, — прервала его Амала. Внутри боролась безрассудная смелость с инстинктами и предчувствиями; первая подсказывала поддаться, сохранить рассудок за них обоих и придумать, как спастись, но только не бросать Ману на произвол судьбы. Жизнь и так обошлась с ним жестоко; если это действительно было прощание, он не заслуживал умирать в страхе с ложью вместо предсмертного покаяния. Натура Амалы требовала защищать тех, кто был одинок, оберегать души, если те были наивными, как дитя; подобно тому, как Киллиан и Лима в прошлом приняли ее под свое крыло и заставили поверить в себя, она должна была отдать это добро дальше. Но даже они говорили Амале, что она не должна была бросаться в каждую битву — особенно после того, как они из этих битв ее вытаскивали. Что ей нужно было перестать доказывать своей внутренней неуверенности в себе и комплексу оставленной девочки, что она заслужит всю любовь мира, если пожертвует собой. Что привлечет к себе внимание и получит признание, только если совершит подвиг. Глядя на свою руку, протянутую к Ману, Амала видела украшения, надетые на нее Лалит; она видела дом Дубеев за спиной Ману и горящие вдалеке огни праздника. Амала вдруг отчетливо подумала, что больше не обязана разбираться с проблемами — своими или чужими — одна. Скажи, что ты моя, похожим на мольбу тоном шептал ей Амрит сегодня; так как же она могла спокойно отдать себя неизвестности очередного сражения, если он кинется в это пекло за ней? Решиться выбрать себя стало куда более смелым решением, чем помчаться делать то, что геройское сердце считало правильным. — Я не могу пойти за тобой, — произнесла Амала, медленно пятясь в сторону дома. Для этого ей надо было как можно незаметней обойти Ману по дуге на случай, если он решил все-таки броситься ей наперерез, или врагам, притаившимся в тенях, надоест этот спектакль и они решат настигнуть ее сами. — Но ты можешь пойти за мной. Мы найдем помощь. Рита-Шива в зале, он сможет… И тут Амалу пронзила догадка. — Рита-Шива, — прошептала она и сложила пальцы в абхая-мудру, посвященную Махадэву. — Рита-Шива, услышь меня, мне нужна твоя помощь. Амала не была уверена, что должно было произойти — луч света пронзить поляну сада, или она сама оторвется от земли, и по ее ощущениям, от сказанных слов не произошло ни малейших изменений. До тех пор, пока не увидела, как вдруг оскалился Ману и встряхнул головой так, что его очки съехали на кончик носа. — Не усложняй ситуацию, уходи! Вы ничего не измените! — Просто позволь мне помочь тебе! — отвлеклась Амала, испугавшись его выпада, и разъединила пальцы. — Нет. Я знал, что не смогу…- он испуганно оглянулся за спину. — Быстрее, Амала. Я клянусь… — заговорил он вдруг невероятно твердо, практически голосом прежнего Ману. — Я клянусь, что не причиню вреда тебе и господину Дубею. Во что я бы я не превратился по ту сторону. Уходите, Амала. Быстрее, прежде чем я не передумал или он понял, что ты… что я… И Амала сорвалась с места прежде, чем он договорил. Что-то оборвалось в голосе Ману, как будто попытка достучаться до Рита-Шивы выдернула последнюю струну надежды и он остался беспомощным, пустым деревом, не способным играть музыку жизни. Он был обречен и понимал это. Амала поняла тоже, чувствуя, как на ресницах горят слезы досады, режущиеся ветром от быстрого бега. И все же она хранила надежду на счастливый исход за них двоих; она не позволила себе замедлиться ни на секунду, выбегая в галерею, натыкаясь на спешащих навстречу Рэйтана и Амрита. Рита-Шива услышал ее зов — зов, перечеркнувший последнюю ниточку, которой плелась печальная судьба Ману. Амала врезалась в ускорившегося при виде неё Амрита, не умея остановить свой бег; он схватил ее за плечи, что-то спросил на повышенных тонах, увидев выражение ее лица, но Амала помотала головой и схватила его за руку: — Быстрее, пожалуйста, на помощь! С прежней прытью, не сбавляя скорости, она побежала обратно в сад. Амрит, которого она крепко держала за руку, не отставал ни на шаг; Рита-Шива, едва оказавшись вне взглядов гостей праздника, предпочел путешествие сквозь пространство, и когда Амрит с Амалой оказались у пруда, аватар Махадэвы уже стоял там, крепко сцепив руки перед собой. Сад встретил их первозданной тишиной, которую не нарушало даже шуршание лесной листвы. — Здесь был Ману. Он был не в себе. Он то звал меня куда-то туда, то уговаривал бежать от него, — бормотала Амала, пока ее спутники изучали место около пруда. Амрит присел, пытаясь различить в траве следы, но не было ничего, что тянулось бы к опушке прилегающего леса, только легкая поступь бега обратно к выходу из сада, принадлежащая Амале. Рэйтан обвел взглядом территорию и Амала снова почувствовала, как сгущаются тучи, будто вот-вот грянет гром и начнется буря. Она надавила основанием ладони себе на глаза, заставляя себя прогнать предательские слёзы; а когда она открыла глаза, Амрит держал в руках разбитые очки Ману. — Оставайтесь на месте, — скомандовал Рэйтан, прежде чем раствориться в воздухе. Амала не могла оторвать взгляда от очков: в ее голове все превратилось в белый шум, оборвались натянувшиеся нити логики и остались только картинки, меняющиеся перед глазами будто проекции; она едва отметила, как Амрит, небрежно бросив очки обратно на землю, железной хваткой вцепился в руку Амалы и с легкостью, будто она почти ничего не весила, задвинул ее слегка за себя, неотрывно следя за лесом. Как будто он чуял там что-то, что было недоступно Амале. — Ману сказал тебе идти за нами? — произнес Дубей, почти не разжимая челюстей. — Нет. Наоборот, он как будто испугался, когда я позвала Рита-Шиву. Но сначала он говорил, что там какое-то собрание Дюжины, и ты звал меня туда. — Амала увидела со стороны, как дернулся кадык на шее Амрита, будто он пытался что-то сказать, но не смог выдавить слов, и продолжила. — Я не поверила. Я пыталась просить Ману пойти со мной, но он был как будто одержим, то просил прощения, то умолял поверить ему… — Он мертв. — Рита-Шива появился перед ними, будто вырос из теней мрачных деревьев и принес с собой холодное прикосновение смерти и мрачную ярость божества, которому бросили вызов. Амала почувствовала, что от внезапно накатившей слабости у нее закружилась голова и возник комок пустой кислой тошноты в горле. — Как и все остальные жертвы. Искалечен, обескровлен и обезглавлен. — Прошли считанные секунды, — прошипел Амрит и обернулся к Амале, впившись в нее лихорадочным взглядом. — Может быть, он был мертв, когда ты с ним говорила? Это бы объяснило отсутствие следов на траве… — Нет. Он стоял на земле, — помотала головой Амала. — От него не веяло холодом. Он был жив. Я точно знаю! И он прощался со мной, готовый к своей участи. — Или призывая тебя к ней, — произнес Рэйтан, но за видимым спокойствием пряталась душащая холодом и тяжестью снежная лавина. Амала сглотнула, чувствуя на себе два взгляда: зеленый, как прозрачные изумруды — Амрита, что стоял, едва ли не посерев лицом, сжимая ее руку до синяков, и неподвижный, черный, терявший остатки человеческого облика со всем его сочувствием и иронией — Рэйтана. Вряд ли они видели перед собой ту, что малодушно выменяла свою жизнь на чужую. Но Амала чувствовала себя именно так — как трусливая, не способная ни на что влиять, ни кому-то помочь, омега. Которая сама бросилась за помощью в момент, когда Ману не на кого было рассчитывать, кроме нее. В груди стало тесно, к горлу подобрался крик, но она сомкнула губы, сглотнула свои сожаления, невысказанные извинения, удушливое чувство вины. «Я клянусь, что не причиню вреда тебе и господину Дубею. Во что я бы я не превратился», — сказал Ману, будто зная, что превратится в бхута, и обещал не тревожить их даже в таком бессознательном состоянии. Это была клятва сильного человека, даже если Ману не сможет контролировать ее исполнение; так почему же Амала не смогла быть такой же сильной? Она прикрыла глаза, зная, что свою слабость может только искупить будущей смелостью. Иначе как она могла даже надеяться на какую-то независимость в мире, где сплетались люди, боги, демоны, духи? Надеяться стать партнером и помощником Амрита? Рэйтан был прав — ей придётся найти собственные силы, пройти собственную инициацию худшими кошмарами этого проклятого города. Как жаль, впрочем, что Амала не знала — самостоятельный путь всегда начинается с заблуждений, как первый детский шаг заканчивается падением. Самая мощная сила обретается через самые страшные, фатальные ошибки. И она готова была совершить собственные.