Обострение

День заканчивается привычной усталостью в ногах. Она не затрудняет движение, не придавливает к земле, не мучает слабостью и желанием поскорее оказаться дома и впасть в вечный сон. Однако, домой Тэттё все равно старался попасть быстрее. Он заходит в ближайший круглосуточный магазин, берет стандартный паек из двух упаковок лапши быстрого приготовления и нового зеленого чая для дегустации в коллекцию его любимых. Прямо у кассы нащупывает в кармане измятую пачку. Будучи неудовлетворенным тремя оставшимися сигаретами в ней, вздыхает, просит пробить вдобавок Chapman Brownie. Стажер мнется и медлит, часто моргает, то и дело переводя взгляд Тэттё за спину. — Вам показать мою катану? — Что? Н-нет, что вы, просто необычно, что кто-то носит ее с собой средь бела дня, — паренек дергается от неожиданности, несмотря на тихий голос Суэхиро. — Но ведь уже вечер, — Тэттё пронзительным взглядом смотрит стажеру в глаза и искренне не понимает, от чего у того на лбу выступила испарина, — Во всяком случае, пялиться неприлично. Будьте вежливее. До свидания. Закатное солнце огненными лучами провожает Тэттё, не оставляя его наедине даже в квартире, заглядывая оранжевыми бликами ему в кухонные тумбы, танцуя на помятом одеяле и тыкая в прищуренные глаза. Суэхиро, не снимая верхней одежды, оставляет катану в углу у порога и вешает кепку из рабочего комплекта на крючок, рядом со связкой ключей. Быстро умывается холодной водой и пьет прямо из ладоней, опирается о края раковины и сдавленно выдыхает, в предвкушении сброса накопившегося груза с плеч. Переломанные кости напоминают о себе при каждом движении. Даже когда забывает о них, даже когда неосмотрительно резко вдыхает, боль молниями стреляет по линиям трещин, которые давно срослись. Тэттё обзавелся привычкой не засучивать рукава, чтобы не натыкаться взглядом на собственные шрамы. От взгляда на них боль будто по команде взрывается горячим потоком и пульсирует по чувствительным рубцам с особым садизмом, заставляя сдавливать зубы. Но она никогда не останавливала, не было на Тэттё рычагов воздействия, которые могли бы его остановить. И какие-то жалкие сокращения мышц уж тем более не казались признаком сопротивления. Тэттё плюнул бы этой боли в лицо, будь она частью материального мира, но он делает это косвенно, искусно, вдавливая в вену разбавленный обезбол. Терпеть он ее тоже не собирается. Шприц летит в мусорный пакет, Суэхиро затягивает на нем ручки и ставит у порога, напротив катаны. Надевает кожаные краги, хватает исцарапанный шлем и стягивает с крючка звенящую связку. На плечи давит черная накидка, тоже из рабочего комплекта, растрепанные темные волосы привычно торчат во все стороны, несмотря на легкую влажность. На парковочной площадке докуривает последнюю сигарету из старой пачки Winston и играется с зажигалкой, то подкидывая ее в воздух, то крутя между пальцами. Все-таки, Winston Impact настоящая дрянь. Kawasaki H2 приветливо рычит на Тэттё, стоит ключу зажигания развернуться в нем на 90 градусов около трех раз. Суэхиро придерживает непослушную челку на макушке, чтобы придавить ее надетым шлемом, длинные пряди с затылка остаются лежать на плечах. Тонированный щиток опускается прямо перед тем, как Тэттё без особой нежности дает мотоциклу сделать громкий вдох, ощутимый выхлоп прямо под телом ощущается вибрацией по всей конструкции, он заходится в звероподобном рёве на всю парковку, облаченную в японские сумерки, объятую тишиной под надзором последнего уголка солнечного ока за горизонтом йокогамских вышек. Тэттё упивается рычанием металлического хищника, граничащим с утробным визгом, раздирающим глотку двигателя. Он проводит ладонью по панели, словно гладит питомца по загривку, зажимает ручку газа и плавным рывком трогается с места, оставляя темные полосы на асфальте. Обезболивающее в венах ощущается бесполезным бременем в сравнении с плацебо скорости на пустынном шоссе. Тэттё дает им долгожданное разрешение, позволяет кавасаки разогнаться до 160 километров в час на городской трассе, меняет с третьей передачи на первую. Уже на более свободном от автомобилей шоссе спидометр достигает отметки 8, экран справа горит цифрами 200-202. Тэттё дышит загнанно, дышит адреналином, прижимает локти и вместе с мотоциклом сливается с ветряным потоком. И наконец, он открывает газ. Кавасаки дает ощутимый пинок под зад и набирает скорость. А Тэттё прижимает локти, укладывается грудью на бак, мышцы лица непроизвольно напрягаются, уголки губ приподнимаются, по телу разливается горячая нега. Его насыщение скоростью не знает лимита, его чувство восторга качается по мышцам как единый организм, и мозги кипят от рассекающего ветра демонов. Фонари пролетают перед глазами вместе со сплошной дорожной полосой, в голове стоит гвалт от рёва мотора и свиста воздуха. Стрелка спидометра зависает у отметки 10, на экране 289, когда Тэттё боковым зрением замечает освещение на асфальте от чужой фары. Неизвестный не заставляет долго ждать, поравнявшись с мотоциклом Суэхиро и повернувшись к нему лицом в черном шлеме с деталями цвета черешни. Он салютует двумя пальцами от щитка и, прижавшись к баку, разгоняется с визжащей скоростью. Тэттё следит за красным световым лучом от задней фары, опускает взгляд на панель — 287 километров в час. «24-696» Снова смотрит вперед, на удаляющийся мотоцикл. И Тэттё словно сбрасывает скорость от накатившего давления, становится медленнее, хоть спидометр и показывает обратное. Пропадает ощущение вседозволенности и первенства, ощущение, как если бы его чудесное место для шалаша на дереве наглым образом отобрали и заняли до него. Суэхиро уже явно намеревается по новой открыть газ и догнать потенциального обидчика, но панель с топливом предупреждающе останавливается между 1 и 0. — Черт, — Тэттё цокает и меняет передачи. Заправка попадается на глаза через три-четыре километра, на кассе Суэхиро оплачивает бензин и сникерс с гранатовым соком. Странным для него останется тот факт, что даже без катаны в ночное время, люди продолжают на него пялиться. У него что-то на лице? Если только татуировка в виде трех ромбиков, скорее напоминающих неудачную попытку художника сделать мазки маслом. Пока бак заправляется, Тэттё неторопливо зажевывает батончик, воспроизводя в памяти мелькнувшую перед глазами световую стрелу от чужой фары. В груди что-то неприятно сжало, какое-то беспокойство или чувство тревоги. Суэхиро долгое время не ощущал чего-то подобного. Работая наемником, чувства и эмоции обычно легко подавляются, но сейчас Тэттё не знал, как воздействовать на что-то, что будто чешется на коже, крича о том, чтобы это содрали. Под аккомпанемент размышлений Тэттё не сразу заметил, как к соседней колонке подъехал другой мотоцикл. И как к нему неторопливо подошел человек в шлеме с оттенками черешни. Суэхиро с батончиком за щекой, вскинул голову, натыкаясь на тонированный щиток. Мотоциклист ему о чем-то говорит, но за шлемом его совсем не слышно. А голос и без того кажется тише обычного. Тэттё переводит взгляд за спину, на чужой мотоцикл. И глаза расширяются в удивлении. «24-696» Тот же номер, который Тэттё видел на обгоняющем его байке. И что вводит Суэхиро в ступор — у них одинаковые модели. Две идентичные Kawasaki Ninja 2H. — Ай, чтоб тебя, — чужой неожиданно звонкий голос наконец привлекает к себе растерявшееся внимание, незнакомец с раздражением снимает шлем, — Я говорю! Что рассчитывал на гонку с тобой! А не на проёбанные пять километров всухую! — парень с пепельными волосами и окрашенными в винный кончиками давит на уши пронзительностью своих завышенных тонов, отчего Тэттё непроизвольно втягивает голову в ворот накидки. — Гонку? — Суэхиро никогда не рассматривал возможность в состязании между мотоциклистами, в основном он бесцельно шел на обгон, да и не задумывался, что у кого-то появится мысль объехать его, — Я никогда не соревновался в скорости. — Чего? — парень заунывно растягивает последнюю гласную, — Боже, и как у таких зануд появляются кавасаки. Ты хоть раз разгонялся до трехсот? — парень наклонился вперед с явным наездом в голосе. — Разгонялся, и не раз. Что тебе от меня- — Так давай устроим заезд! Тебе жить не скучно? Почему не обогнал меня? У незнакомца напрочь отсутствует чувство такта, и пока он пытается провоцировать Тэттё, тот рассматривает чужие крашеные кончики. Суэхиро даже не задел тот факт, что его нагло перебили, чтобы резво перейти к манипуляции. — Давай. — Да ладно, не дрейвь, не лишать же кислорода твоего ненаглядного дракона, — у парня на пару с тактом отсутствует еще и навык слышать остальных. — Я же сказал — давай. — Хотя знаешь, я передумал. Это неинтересно, — парень щелкает пальцами, указательный направляя в сторону своего мотоцикла, — У нас одинаковые байки. Это же априори бессмысленная гонка. Смотреть этому парню в глаза, вслушиваться в каждое его слово — чувствовать себя не от мира сего, крайне глупым и необразованным существом, вылезшим из тех самых дат исторических учебников с пометкой до н. э.. Он явно издевается, и Тэттё в этом не сомневается. У любого другого на его месте уже бы дергался глаз, если не оба. — Ну раз передумал, не буду настаивать, — у Суэхиро не было в планах такой тактики, как «лучшая защита — это нападение», но его слова воспринимают именно так, когда Тэттё неожиданно с полным осмыслением и серьезностью в глазах натягивает на голову шлем. — Э-это, притормози-ка, — чужой голос ломается вместе с первым впечатлением, — Окей-окей, давай по новой. Меня зовут Дзёно, — снимает перчатку и тянет руку вперед. — Тэттё, — рукопожатие чувствуется сухим от схожих мозолей, но обе ладони теплые. — Прикольная татуха под глазом, Тэттё, — Дзёно подмигивает, не разрывая физический контакт, не отпуская. — Прикольный цвет волос, Дзёно. У Суэхиро ни одной эмоции на лице не прочитать, но внутри будто все органы облегчились, и сам Тэттё вдруг почувствовал все тепло и густоту своей крови. Сложно было описать чувства, которые за последние годы не испытывал полугодиями или же определял какие-то базовые эмоции в хаотичном порядке в промежутках между месяцами. — Может все-таки дашь мне наконец услышать мурчание этого тигренка? Или мне так и слушать его завывания где-то на хвосте, — расцепив руки, Дзёно оглядывается на чужой мотоцикл и разводит руки в стороны, явно намекая и поторапливая. — Его зовут не тигренок, а Мэруэм, — шлем немного стесняет челюсть, на руки надеваются краги по пути к байку. — Извини? Мэруэм? Я думал это кавасаки, — у Дзёно в глазах некоторая озадаченность, Тэттё смотрит на него, немного склонив голову. — Это кавасаки, его имя — Мэруэм, — Суэхиро замедлил темп произносимых слов, посчитав, что его новый знакомый просто не расслышал. — Ты серьезно дал мотоциклу имя? — Да. Хочешь сказать, у твоего нет имени? — Тэттё, вроде бы, тоже озадачился. Но голос его оставался неизменно серьезным, немного тихим и полным осознанности. — Ты заставил меня задуматься, — Дзёно приподнял бровь, прислонил палец к губам, — Может, Мяука? Ласкательными, которыми я называю свою малышку, можно звать только кошку. — Воистину полное отсутствие вкуса. Дзёно моргает несколько раз, прыскает и заливается высоким хохотом на всю заправку. Тэттё смотрит на него как-то безнадежно, вздыхает и тянет руку к затылку, чтобы почесать. Но пальцами сталкивается с поверхностью шлема. Выбор для гоночного трека единодушно выпадает на южную автомагистраль. «Единодушно», несмотря на то, что Суэхиро, живя в Йокогаме полтора года, впервые слышит о подобном месте, но соглашается без лишних уговоров, на что Дзёно подозрительно хихикает. Однако заезд, казалось, начался намного раньше. Дзёно то и делал, что постоянно подрезал Тэттё без предупреждения, при этом, — вопреки своему поведению по отношению к Суэхиро, — идя на обгон автомобилей, поднимал руку в сторону для переключения на соседнюю полосу. Его лица не было видно за тонированным щитком, но Тэттё был уверен — в моменты риска он явно усмехался. Особенно, когда они уже доехали до магистрали, и трасса стала опаснее из-за извилистой дороги и горного спуска прямо за низким барьерным ограждением. Обычно для отдыха тела от физических нагрузок и головы от мыслей Тэттё отдавал предпочтение более «легкой» дороге — прямому шоссе с минимумом поворотов и максимумом полос для простого перестроения. Но трасса магистрали вынуждала напрягать все тело, от предплечий до икроножных мышц, даже лицо. А у мотоцикла словно прорезался голос с каждым поворотом и попыткой угнаться за Дзёно, он будто взмаливал, надрываясь: «Реще, сильнее, смелее, я справлюсь с этим поворотом, я могу разогнаться, ты можешь на меня положиться». И Суэхиро слушался его, открывал газ на выпрямившейся полосе, прижимался грудью к вибрирующему баку, плавал корпусом вместе с телом байка как одним целым и единым организмом на резких поворотах. Стоило только приблизиться к хвосту Дзёно, как тот, будто насмехаясь, давил по газам, заманивая Тэттё еще дальше, заставляя стрелку спидометра подниматься еще выше. Дзёно не поддавался, он лишь обманчиво сбавлял скорость, маяча своим задом прямо у Тэттё перед носом, а потом снова выбивался вперед, играючи, смеясь над последним. У Суэхиро впервые за долгое время нервы натягиваются как тонкие струнки, выпады его мотоцикла становятся реще, а движения на поворотах проворнее. Он выдавливает из кавасаки утробный рёв и идет на риск, сбрасывая скорость перед поворотом лишь на четверть от безопасного. И хвост Дзёно уже не такой призрачный, не такой игривый, он больше не выигрывает в расстоянии, и переднее колесо Тэттё равняется с чужим задним. Дзёно поворачивается к нему лицом за тонированным щитком, его плечи подрагивают от смеха, но Суэхиро не видит этого, он смотрит лишь на дорогу, сосредоточенно и гипнотизировано, прикусив до боли щеку и не обратив внимания на вкус ржавчины. Мотоциклы вьются рядом друг с другом в эстрадном танце, оставляют за собой световые клинки от фар, переплетающиеся в лепестки ликориса, под одним наклоном одолевают сгибы поворотов лесной трассы, под синхронный рёв бьются за лидирование, пока стрелка топлива у обоих не подходит к единице. Дзёно, только-только стянув шлем, хрипло смеется, утомленно опираясь одной рукой на бак, и смотрит на Тэттё со знакомым тому наслаждением. — Это такой кайф. Суэхиро вытирает ладонью пот с шеи, проводит по мокрым корням волос и часто-часто дышит, втягивая побольше прохладного вечернего воздуха. — Я почти обогнал. — Тебе показалось, — радостно заявляет, укладываясь на бак, прислоняясь щекой к запястью на руле, — Не хочешь выпить? У меня дома завалялась бутылка вишневого вина с имбирем. — Только если у тебя есть балкон, на котором не запрещено курить. Дзёно снова издает смешок. С его лица улыбка вообще когда-нибудь пропадает? Неулыбчивый Тэттё недоумевает, но честно осознает и признается, что чужой высокий смех снимает усталость с плеч, открывает веки шире, и уголки собственных губ сами так и просятся приподняться.

\\\\

В квартире слишком жарко, приоткрытое окно не выполняет свои функции. Дзёно назло дышит горячим воздухом прямо в ухо, кусает мочку и пытливо вылизывает ее. Обводит кончиком языка ушную раковину, и Тэттё с силой сжимает его запястья. — Не нравится? — утыкается носом в висок, выдыхает прямо в шею. Тэттё не сдерживает громкого выдоха, стискивает зубы, не понимая, куда деть свои руки и ноги, куда деть себя, прижатого к одеялу чужим телом. Все мышцы будто наливаются кипятком, в глотке застыла какая-то желейная субстанция, перекрывающая воздух. Из-за этого хочется дышать-дышать-дышать, глотать пустоту как воду, утолять глубокую пустынную жажду кислородом. — Нравится, — и в животе колкий терновый узел, пресс напряжен вместе со всем телом в попытке успокоиться и расслабиться. Сжимающие запястья руки ощутимо потряхивает. Дзёно замечает это, отстраняется, все еще нависая. Рассматривает чужие раскрасневшиеся щеки, разметавшиеся темные волосы, вспотевшие лоб и шею. Смотрит в тревожные глаза, которые сразу же разрывают зрительный контакт. Смотрит на сжатые тонкие губы, которые прикрываются отпустившим руку дрожащим запястьем. — Тэттё, если ты не хочешь, я сейчас же прекращу это. Дзёно больше не улыбается, его голос уже не такой игривый, глаза не горят азартом, а тело исключает возможность близости. Суэхиро всего мелко трясет, вместе с прячущей пол лица ладонью. Он жмурит глаза, стискивая челюсть, но другой рукой все еще надежно держится за Дзёно. — Я не помню, когда в последний раз столько чувствовал, — голос ломается, слова еле выговариваются, — Тело будто в лихорадке. Даже живот заболел. Тэттё не поднимает глаза на Дзёно, пока он молчит, но вскидывается, когда тот издает тихие смешки один за другим. — Боже, это так мило, — Дзёно больше не дает ему шанса сбежать или отодвинуться, наваливаясь сверху. У Тэттё нет пути к отступлению, он лицом к лицу сталкивается со своими дичайшими чувствами, прорвавшими плотину длительной апатии, и даже не пытается обороняться. Дзёно целует его, горячими ладонями пробираясь под одолженную им же домашнюю кофту, хватаясь за талию. В Тэттё глухими искрами оживает боль во всем теле, она пульсирует под кожей, и его продолжает трясти-трясти-трясти. Он отвечает, прерывает поцелуй глубокими вдохами и снова сам тянется вперед. Гладит дрожащими руками чужую влажную шею, зарывается пальцами в светлые путающиеся волосы, пахнущие свежестью мороженной вишни в контраст накаляющейся температуре и духоте комнаты. Дзёно отвлекается, садится на упругие бедра Суэхиро, и стягивает футболку. За то время, пока их тела не прижаты друг к другу, Тэттё ощущает блаженный уличный холодок, бегло скользнувший по оголенному животу и шее. Он не успевает исследовать взглядом чужой торс, как ему на глаза ложится горячая ладонь, накрывая слепой темнотой и обостряя все ощущения за секунду. Тэттё натурально подкидывает, когда чужие зубы смыкаются на его шее. Не больно, не сильно, едва ли прикусывая, но для Суэхиро это электрический разряд, бьющий от горла к прессу, выбивающий позвонки и режущий ребра как когтистые нунчаки. — Ты можешь не молчать, — Дзёно в опасной близости к чувствительному уху, Дзёно в целом в невероятно опасной близости к чувствительному комку скопившихся обостренных нервных окончаний, — Мне больно смотреть на твои губы. Тэттё непроизвольно облизывает их. На языке остается привкус металла, на коже — покалывание от слабой боли. На глазах все еще лежит чужая ладонь, поэтому Суэхиро не сразу отвечает на легкие касания горячего языка на своих губах. Он находит руками лицо напротив, гладит пальцами приоткрытые уста, давит на них ногтями, водит кончиками по скулам и сам тянется к нему, но ладонь на лице не дает сдвинуться с места. Дзёно нежно царапает под грудью, чертит наброски на ребрах, когда горячие губы снова припадают к миндальной шее. И Тэттё больше не может сжимать в глотке этот кровавый, сгустившийся комок, цепью обмотавший голосовые связки. Он раскрывает рот шире, загнанно дышит, глотает слюну, выдыхает, — и с уст срывается первый тяжелый стон. Дзёно захлебывается низким медовым голосом Тэттё, прислоняется лбом к плечу и оттягивает ворот кофты, долгожданным укусом оставляя темнеющие отметины. Голос Суэхиро становится громче, колено Дзёно упирается ему в пах, и он елозит ногами по простыни, как прибитая антилопа. Дзёно снимает с него кофту, гладит влажную шею, зарываясь в мокрые от пота волосы, путаясь в них пальцами на затылке. Тэттё царапает ему спину, вжимается подбородком в плечо, прячет нос в светлых прядях за ухом, вдыхает вишневую свежесть. И дышит-дышит-дышит, стонет и выгибается всем телом, когда на место боли приходит невыносимое хорошо. Дзёно находит его ладонь в своих волосах, целует выпирающие кости, целует каждую фалангу, пока дрожь чужого тела не утихает. Пока горячее дыхание ему в шею не выровняется. Он касается губами кончика носа, нежно ведет ими к щеке, оставляет поцелуй на каждом черном ромбике под глазом. Перед ним само искусство, масляная картина с открытым ночным небом над морскими просторами, усыпанными путеводными звездами, зияющими отверстиями в янтарных глазах. Чужая радужка за полуприкрытыми веками оседает на языке кленовым сиропом, Дзёно целует его веки. Румянец на щеках хочется беспрерывно стирать собственными устами, водить по нему большими пальцами, прикасаясь кончиком языка и раззадоривая, гладить виски, пропуская длинные темные пряди на затылке сквозь фаланги снова и снова. Правое плечо и шею украшают малиновые очертания полнолуний, спина Дзёно напоминает холст, ставший жертвой творческого кризиса. Тэттё настойчиво давит ему пальцами на затылок, прижимается к губам, облизывая и покусывая, делясь металлическим привкусом истерзанной тонкой кожи. В носу стоит запах пота, мороженой вишни и имбирного вина. — Тебе так нравится вишневое? — Суэхиро прерывает поцелуй, поднимает глаза от губ к расширившимся зрачкам и глотает горячий воздух из чужого приоткрытого рта. — Вишневое? — до Дзёно не доходит суть поставленного вопроса, лишь поглощает желание снова прикоснуться к искусанным даже не им губам. — Вишневое вино, вишневый шампунь, — Тэттё раскидывает руки на подушки по бокам от головы, чем заставляет Дзёно снова опуститься взглядом к свежим, блестящим от слюны, и алеющим отметинам, — Держу пари, на завтрак у тебя вишневый йогурт. В покусанное плечо утыкается вспотевший лоб, правую грудь обдает жарким дыханием от тихого смешка. Суэхиро запускает пальцы в светлые волосы у виска, сжимает и слегка оттягивает. — А я держу пари, что дома у тебя даже у комнатного кактуса есть имя, — ухмыляющееся лицо щекой утыкается в подставленную ладонь, пальцами второй руки рисуются ломаные линии на ходящих вверх-вниз ключицах. — Что значит «даже»? Я дал имена только мотоциклу и катане, — голос Тэттё стал тише, не такой высокий от тревожности, ровный и спокойный, с немного сбитым дыханием. — Катане? — скользящий по горячей коже палец, дрогнув, останавливается, бровь медленно поднимается, — И как зовут твою катану? — Мария. В комнате повисает гробовая тишина, пока Дзёно и Тэттё смотрят друг другу в глаза не моргая. До момента, когда у первого косит лицо и дергаются плечи от непрерывной очереди смешков, заглушаемых собственной ладонью. К концу явного приступа плохо скрываемой истерики Суэхиро пытается найти в потолке хотя бы одну трещину, чтобы зацепиться за нее бегающим взглядом. Дзёно без предупреждения впечатывается скулой в уголок губ, придвинувшись на локтях. — Воистину, полное отсутствие вкуса, — стирает выступившую слезу, — Как-то так ты выразился? Тэттё усмехается, оставляет на его щеке последнее слабое касание, ощущая грузную усталость, которая придавливает к подушкам, отключая голову. Дзёно с легкой улыбкой на губах водит пальцем по трем его маленьким татуировкам на лице, возвращается к мнимому художественному процессу на открытой груди, оставляет на ней воздушные поцелуи. В последний раз бросает взгляд на умиротворенное лицо, умиляется приоткрытому рту, выглядывающим зубам, грозящей скользнуть по щеке капле слюны, разметавшимся и прилипшим ко лбу от пота волосам, подрагивающим ресницам и тихому сопению. Приходится надеть лонгслив цвета топленого молока и пижамные шорты перед тем, как выйти на балкон. Дзёно щелкает старой металлической зажигалкой с изображением всевидящего ока и затягивается Chapman Brownie. Терпкий дым скользит по глотке как змей искуситель, оседая в легких подобно смогу над городом. Впервые в этом году Сайгику курит табак. Он и раньше брался за сигареты, однако не видел в них смысла, да и никотин не вызывал привыкания. В моменты проявления стресса табак словно действовал по обратной аналогии общепринятого принципа и лишь обострял нервозное состояние. Когда курил Тэттё, казалось, что увидеть подобный изумительный перформанс шанса у Дзёно никогда в жизни более не представится. В голове даже возникли все забытые, легендарные перформансы русской художницы Марины Абрамович, но они меркли на фоне мужчины с сигаретой, выпускающего белый дым сквозь тонкие потрескавшиеся губы. Искусством в нем являлась каждая деталь его профиля — не слишком длинные ресницы на прикрывающихся при вдохе веках, ровные брови, очерчивающие элегантные изгибы черепа, глаза цвета осеннего клена в сумеречном лесу, нос, через ноздри которого подобно огнедышащему змею струился густой дым. И волосы. Темные, густые, торчащие в разные стороны с длинными прядями на затылке, расположившимися на полуоткрытых плечах. Наблюдая за чужим лицом, Дзёно от тонких губ, зажимающих фильтр, перевел взгляд на бледные запястья. В его домашней кофте с широкими рукавами руки Тэттё открылись до изгибов локтей. Нездорового оттенка кожа на предплечьях была исполосована хаотичными рубцами и линиями, создававшими что-то весьма похожее на ломанные узоры бамбуковых стеблей. Они находили свое продолжение даже под рукавами, уходили куда-то в плечи, и, Дзёно уверен, обласкали и остальные участки тела, до которых только могли дотянуться эти грязные руки. Этот рисунок отпечатался у Сайгику в памяти настолько четко, что воспроизводился перед глазами как hd фотография даже сейчас, в полном одиночестве на вполне одиноком балконе, но в весьма не одинокой квартире. Конечно, он увидел остальные шрамы. На его прессе, на его груди, на его бедрах, на его плечах, на его ступнях. Весь Тэттё, казалось, вылез когда-то из пыточной камеры и с сохранившимся рассудком до сих пор ходил по земле, зачем-то таская с собой катану по имени Мария, и явно находил упокоение души в своем мотоцикле и пачке хренового или не очень табака. Дзёно выкуривает вторую сигарету. Опирается локтями о подоконник. Каким-то образом Тэттё оседает в его мыслях подобно дыму в легких. Наслаждаешься его сладостью и терпкостью, его ласке в глотке и колкости в носу — выдыхаешь, и тут же, не задумываясь, снова затягиваешься. Глубокой ночью Йокогама спускает космос на землю, отражает сверкающие небесные конопатки в водах залива и благородством XX века сияет млечный путь от Хоммоку к Дайкоку. Дзёно следит за мелькающими фарами сквозь белый дым, обводит взглядом вантовый мост, останавливается на освещенных башнях, соединяющий тросы с мостом Бэй. На той стороне кольцо Дайкоку наверняка зияет подобно черной дыре, затягивающей в самый центр своей пасти. Но с мельтешащими автомобилями оно скорее напоминает огромный, вверх дном перевернутый цирковой шатёр, в котором то и дело, тусуются черви с бубнами, трефы с пиками. Дзёно прикрывает глаза, затягивается и выдыхает вместе с дымом. — Выглядит как следующий трек для нас.