Stop playing games with me

Трон будто бы создан для бёдер Чуи. Он полулежит, опираясь на локоть, и газовая ткань едва прикрывает его натренированные ляжки, которыми, честное слово, он волен делать всё, что захочет. Алые одеяния в точности повторяют изгибы его округлых бёдер, и Дазаю плевать, свернут ли они ему шею. Он провинился — и теперь стоит на коленях, как глупый обожатель перед своим божеством. — Тебе нравится, Дазай? Интонации Чуи рычащие и дерзкие, но сейчас он спрашивает вкрадчиво, почти что тихо, и в голове Осаму разливается пряный дурман: мускусный, ванильный, до одури сладкий и пьянящий. Накахара меняет позу, и Дазай понятия не имеет, о чём идёт речь. Вернее, он всё прекрасно понимает, но Чуя — это Чуя, а Дазай — это Дазай, что означает одну простую вещь. Их чувства — обнажённый клубок эмоций. То открытая влажная рана, то жаркая и постыдная оргия под полной луной. Осаму облизывает губы. На смысле слов трудно сосредоточиться, когда твой бывший жених выглядит вот т а к. — Стоять перед тобой на коленях? Признаюсь, это немного возбуждает. Чуя цыкает и раздражённо поднимается с трона. Его глаза подведены красным, распущенные рыжие волосы вьются, касаясь плеч, а живот— О б о ж е, этот крепкий пресс, алый пирсинг в пупке, поблёскивающий в свете факелов, витиеватые линии, складывающиеся в рисунок. Когда он идёт, мышцы его живота напрягаются, и Дазай не может отвести своего взгляда: в горле сохнет, окружающий огонь опаляет разум, а чёртов Чуя не делает ни капли лучше. — Бросай своё притворство. Ты знаешь, о чём я говорю. Он подходит ближе, и что-то в его голубых глазах предвещает шторм. В том, как он смотрит на него, в том, как темнеют радужки, в том, как его глаза сужаются, когда Накахара не получает должного ответа. — Мне попрыгать перед тобой ещё? — шепчет он, склоняясь ближе. Жар его дыхания опаляет лицо Дазая. В голове ритуальным барабаном бьётся предупреждение об опасности, но Осаму хочет впустить в себя эту катастрофу. — Задрать юбку, станцевать на твоих коленях, потешить ещё немного твоё безудержное эго? Вот оно. Каждое слово будто жгучая пощёчина, и в солнечном сплетении жжёт от стыда, сковывая горло. Дазай глотает эту вину, смотрит снизу-вверх, позволяет Чуе разливаться перед ним девятым валом. Быть искренним — очень страшно, и Осаму в очередной раз пудрит мозги своими играми, вызывая тошноту и головную боль. — Я всегда питал слабость к твоим бёдрам. Чуя и впрямь устал от его любовных головоломок. Он замирает, а после — толкает ногой в грудь, заставляя потерять равновесие. Дазай падает на спину, и у него нет времени отдышаться, ведь Чуя шагает вперёд и заносит над ним обнажённую ступню. Он давит на пах, глядя свысока, и воздух застревает в горле, когда самое чувствительное место отзывается болью и предательским желанием. Ж е л а н и е м, таким неуместным, горячим и постыдным, что хочется плюнуть на всё и толкнуться бёдрами навстречу, моля о наказании и пощаде. — В чём дело, Дазай? — вопрошает Чуя, заглядывая в его расширенные зрачки. — Раньше ты любил такое. Пока не сбежал из дворца, как самый настоящий предатель. Дазай под обстрелом из слов и чужой обиды. Чуя не понимает, Чуя раздражается, Чуя злится, но сдерживает бурю внутри, взаперти, ведь довериться и открыться ещё раз — себе дороже. — Я бы не вернулся, если бы не хотел тебя видеть. Глаза Накахары щурятся в странной смеси эмоций. — И правда. Тот Дазай, которого я знаю, никому не попадётся просто так, — фыркает он, и в этих словах слышится всё: от разочарования с досадой до самой настоящей надежды. — Но раз уж ты здесь, позволь сказать тебе одну вещь. — Ох, Чуя, я весь в твоём распоряжении. Как видишь, я никуда не спешу, ведь эти цепи... В этот момент Чуя с а д и т с я на него, и тяжесть его ягодиц проходится по паху Дазая, вызывая искры в глазах. Его пальцы двигаются натренированно, ловко, а выражение лица меняется в одно мгновение, потому что он больше не хочет ходить вокруг да около. Он поджимает губы, а его рука прижимает острый клинок к горлу Осаму. — Ты унизил меня, — шипит он. Чуя не пытается скрыть свою горечь и обиду, однако что-то в его глазах говорит наверняка: «Теперь ты поплатишься за это». — Поигрался, забрал всё, что хочешь, и оставил. Ты оскорбил меня. — Я виноват, Чуя, — шепчет Дазай. Этот взгляд напротив изучает, вскрывает не хуже острого кинжала, но Осаму смотрит, не отводя глаз. — Но я здесь ради тебя. Ни ради кого больше. Чуя фыркает. Что-то в его взгляде меняется, когда он отворачивает голову: то ли посмеяться над глупостью Дазая, то ли переварить эмоции, то ли взять перерыв в этой двусторонней борьбе. Наконец, его взгляд возвращается к лицу Дазая. Он не штормит, как прежде, но клинок надавливает на шею лишь сильнее. — Ты льстец, Дазай, и обольститель, — Чуя опускается к его губам, но Дазай не может податься навстречу. Это не призыв к поцелую: Накахара дразнит и предупреждает, держа на расстоянии. — Можешь водить за нос кого угодно, но не меня. Мы не дети, и играть я с тобой больше не собираюсь. Они смотрят друг на друга: изучение взглядов, глаза в глаза, как у хищников. Кто первый моргнёт — тот сдался и не прошёл проверку. Они молчат, застревают в этом коротком мгновении, где обитают лишь они вдвоём, как голодные звери в клетке. Кажется, Осаму видит в чужих глазах робкое доверие, едва ли отброшенное в сторону за эти годы. — Так значит, ты считаешь меня обольстительным? — сглатывает Дазай и улыбается, наблюдая за тем, как чужие глаза закатываются от раздражения. Накахара отстраняется и убирает кинжал, но прямо перед этим бьёт кулаком ровно в его пах. Дазай ахает и вздрагивает всем телом, из-за чего цепи на нём звенят, как колокольчик на домашней корове. — Ты такое позорище, — цокает Чуя и отворачивается, убирая волосы в высокий хвост. Его бицепсы напрягаются, и Дазай слепо пялится на это, совершенно выбитый из колеи. — Подрочи и приходи в тренировочную, если не струсишь. Хочу посмеяться над тобой. Он щёлкает костяшками, и у Дазая в голове не остаётся ни одной здравой мысли. В конце концов, он тоже создан для бёдер Чуи.