Запахи

Леса Нора пахнут землей и зеленью, листьями, хвоей. Если закрыть глаза и прислушаться, слышно, как они дышат – шуршит, пробираясь через подлесок, енот, стрекочут насекомые, журчит вдалеке река, свистит ветер меж ветвями деревьев. Элой выросла здесь, она закрывает глаза – и слышит это дыхание так же ясно, как свое собственное. Вдыхает глубоко – и чувствует, как запах еловой смолы и кленовых листьев растекается по венам с каждым ударом сердца. Земли Карджа пахнут палящим зноем, нагретым камнем, песком и черной землей. Пустыни, каменные плато, джунгли – звуки разнятся, от тонких пронзительных криков коршунов до зловеще потрескивающего безмолвия охотничьих угодий ловчих. От воя ветра в каменных расщелинах – до яростного рева водопадов. От чуть слышного шороха, с которым скользит по песку ящерица, до сотен сливающихся воедино шепотов, поскрипываний, жужжаний, дыхания и криков джунглей. Звуки разнятся, и если протянуть ладонь, то джунгли – влажные, мягкие на ощупь, а сухой песок пустыни как будто режет пальцы множеством крохотных лезвий. Но запах – запах в чем-то одинаковый. За душным ароматом тропических цветов, за пылью, железом и камнем – все оно пахнет одинаково. Солнцем. Элой закрывает глаза, изнанка век кажется ей тускло-красной, она чувствует, будто смотрит солнцу в лицо. Поселки Озерам пахнут каждым оттенком металла – железом и ржавчиной, расплавленной медью, мехами кузни. Они звучат так же, как пахнут – ударами молота, слаженно и деловито, как один большой механизм. Голоса людей и клекот птиц на крышах домов, и зудение насекомых – все гулко бьет, и скрипит, и скрежещет, как будто в мастерской механика. Здесь пахнет огнем и металлом, знакомым, понятным, прирученным – железом, медью, оловом, бронзой. Иногда, глядя на свои руки, Элой как будто ждет, что с кончиков пальцев сорвутся искры. Дом Банук пахнет холодом – свежим и острым, пахнет снегом и слепящими ледяными пиками, колет горло на каждом вдохе. Здесь обманчиво тихо, так тихо, что каждый звук разносится сказочно далеко. И горы здесь обманчиво близко, кажется – протяни руку, и коснешься вершины, кажется – всего-то час пути; этот час может длиться и день, и несколько дней. Дом Банук пахнет колко, как весенний подтаявший лед, расходящийся под ногами, как полынья, обжигает язык и зубы. Пахнет так, как будто сам воздух стремится тебя убить, так свежо, спокойно и ясно, – с каждым вдохом и выдохом Элой все отчетливей ощущает себя живой. Меридиан пахнет специями и потом, благовониями, обожженной глиной и нечистотами. Меридиан огромный, и шумный, и грязный, и... и огромный, его так много, что поначалу он оглушает Элой и кажется больше, чем все, что она видела раньше. Запахи спорят друг с другом, забивают нос, острые, сильные, тяжелые, душные, но прежде всего – прежде всего Меридиан пахнет людьми. Громкими, грубыми, глупыми, добрыми, нахальными, трогательными и прекрасными – Мериадиан пахнет всеми и каждым из его жителей. И как только Элой осознает это, она, чуть прикрыв глаза и коснувшись ладонью каменной кладки, впервые слышит удар его огромного шумного сердца. * * * Здесь не пахнет ничем, воздух сухой и безвкусный, как будто дышишь пустотой. Не пахнет ни пылью, ни затхлостью или плесенью, ни даже разложением, как будто нет здесь всех этих давно мертвых людей. Механизмы, старые, но до сих пор работающие, хранящие закрытыми двери, как будто вымыли весь запах из комнаты. Вместе с воздухом. Вместе с дыханием. Вместе с жизнью. Элой видит мертвых, не находя у них лиц, и ей становится тяжело дышать, как будто ее собственные легкие покидает воздух, неотвратимо, с каждым выдохом. В этой комнате, как в осколке прошлого, не слышно ничего и не пахнет ничем. Ветер снаружи вливается внутрь стремительным горным потоком, бросает снегом, треплет волосы Элой. Ветер несет с собой Карджа и Нора, Банук, Озерам и Меридиан. Очнувшись от забытья, Элой обещает, что никогда не позволит будущему стать прошлым.