Немота

Коридоры дворца пустые и тихие, ни шороха, ни скрипа, ни гулкого стука сапог по отполированному до зеркального блеска полу. Тишина заполняет собой все предоставленное пространство, как легкий газ, солоноватый на вкус, и Эндимион идет – скользит – вперед и вперед, не тревожа ее. Раньше, в первые недели после ранения, он пытался считать вслух шаги – раз, два, три, – но так было только хуже, собственный голос казался чужим. Теперь он только глотает тишину, не чувствуя, но воображая вкус. И шаги считает в уме. До тронного зала, до запертого в прозрачном кристалле безвольного тела, до его королевы – каждый шаг как тысяча. Он приходит сюда по ночам – к отсутствию необходимости спать привыкнуть было едва ли не сложнее всего. Днем – днем выжившим нужна пусть не его помощь (кому он теперь может помочь?..), но хоть его указания. Его невесомое присутствие рядом, этот такой чужой низкий голос, фигура, сквозь которую просвечивает окружение. Что-то, глядя на что они могут сказать себе – все когда-нибудь наладится. Надежда еще есть. Враг еще не взял дворец, они еще живы. Эндимион сам говорит это им, раз за разом, день за днем. Молчит о том, что живы-то живы, но встать и сражаться больше некому – остались дети, старики да калеки. И он сам. Калека. Дни – тяжелые и густые, как патока, но Эндимион движется сквозь них, медленно, но движется. Проследить за тем, чтобы всем хватало еды. Решить, кого отправить на вылазку, если запасы подходят к концу. Проверить калибровку маскировочного поля. Утешить всех, успокоить, отвлечь. Отвлечься самому. Но ночью он остается один, не-мертвый среди живых, не-спящий – и спящий целыми днями. Он пробовал возвращаться "к себе", туда, где лежало его неподвижное тело, опутанное сеточками проводов. Просто стоял рядом, так как не мог лечь. Смотрел, так как не мог перестать видеть. Ждал рассвета, звонка будильника – застывший в тишине, как муха в смоле. Дни, которые его окружали, были густы, как патока, но ночи... ночи были твердыми и колкими, как янтарь. Можно было бы распорядиться отключать голографический интерфейс по ночам, конечно, но с текущим уровнем энергии не было гарантии, что утром удастся его заново включить. А заставить людей потерять еще и своего короля, в придачу к королеве, было бы непростительно жестоко. Так что со временем он нашел пусть не выход, но хотя бы способ продержаться – ночь, еще ночь, и за ней еще одну... Он приходил в тронный зал, невесомый и никем не замеченный, тонкий, как тень. Становился перед кристаллом и вглядывался в тонкое девичье лицо, отраженное в каждой грани. Почти белое, оно как будто тихо светилось, и этот свет зажигал янтарь изнутри – отчаянной нежностью, мучительной болью, горячей, как соленая влага – кровь или слезы? "Серенити..." – звал ее Эндимион, мысленно, но никогда вслух. Знал, что она не отзовется, вряд ли даже услышит. И все равно крутил в голове бесконечно, как молитву: "Серенити!.." Ночь оставалась все так же недвижимой, беззвучной и колкой, и не раз и не два Эндимиону казалось, что он сходит с ума. Но в это лицо он мог смотреть целую вечность. Мог пережить каждую из череды вечностей, которые ему остались. Даже если это все, что он теперь мог. Калека, лишенный тела и сна, как будто лишенный сердца, он смотрел в нее, как в зеркало, и в ее имени слышал, верил – это когда-нибудь кончится. Хорошо ли, плохо ли, кончится череда ожиданий, кристалл осыпется ворохом осколков. Кто-то разбудит ее – враг ли, друг, из прошлого, настоящего или будущего, – кто-то коснется ее руки. Эндимион поднимает руку, подносит близко-близко к кристаллу, замирает – и роняет бессильно, так и не дотронувшись до прозрачной преграды. Когда-нибудь кто-то ее разбудит. Не он.