Свидание

Говори со мной так, как никто до тебя не смог бы. Вызревали под солнцем маслины, гранат и смоквы, океан что павлинье перо, расписной и пёстрый, омывает прохладой диковинный полуостров. Как сюда добиралась ты — вплавь или пешим ходом, что шептал провожатый, веслом рассекая воду, чем отпугивал галок и коршунов с дальней кручи, сколько лютых смертей до истомы в костях измучил? Здесь так томно и скучно: колибри с пером искристым, солнце вязнет в ветвях померанца и тамариска, стайка льстивых рабынь, надоедливый строгий евнух. Поневоле научишься жить широко, безгневно. А судьба моя прежняя — буйная, кочевая, — караулит мой сон возле ханских опочивален, стережёт мой досуг, подвывая под медной дверью, и из слуг никому мою будущность не доверит. Мы с тобой в прошлом были соседки, односельчанки, одного жениха в своих горницах привечали, но он выбрал одну — ту, что видишь перед собою... Говорю откровенно, с досадой и даже с болью: я сестра не из лучших, подруга не из отважных. Как вязали мне руки, морили трёхдневной жаждой, уводили под крики глашатаев о награде за того, с кем ни яд, ни искусный поклёп не сладил. А я скалюсь на всех, как затравленная борзая, — до сих пор этот ужас маячит перед глазами. Я кляла свой позор и угасшую злую удаль, но ему, как и мне, приходилось из рук вон худо. Обо мне не тревожься: я выкручусь, приспособлюсь, в подлой ханской душе расцветут нелюбовь и робость, и, быть может, тогда, надоест мой унылый образ... Ткань сползает с лица тёмно-бурой ленивой коброй. Богомольная странница или торговка тмином — кем оденешься вновь, в чьём лице прокрадёшься мимо? Что ж, пожалуй, я ставлю глупейшее из условий, но пойду за тобой, если сызнова не изловят. В подведённых глазах чароитом закат разлился, пальцы в хняных узорах сминают сухие листья, под простецкой чадрой рыжий ус отливает медью... До разлуки не более часа, чего ж ты медлишь?