As the world caves in

Чуя не любит громкие звуки, быструю или слишком медленную речь, глупые шутки, рано просыпаться, завтраки и Осаму Дазая. Каким-то образом всё это сконцентрировано в его квартире. Он просыпается ровно в пять утра от звука своего будильника, пока с левой стороны от него спит Дазай, который проснётся без всяких будильников ровно через час и двадцать восемь минут. К этому времени ему нужно успеть сходить в круглосуточный магазин через дорогу, привести себя в порядок и приготовить завтрак. Почему Чуя всем этим собирается заниматься в пять часов утра своего первого и единственного выходного за последние восемь дней? Хороший вопрос, он сам задаётся им, пока одевается максимально тихо, пусть и знает, что ни один шорох сейчас не потревожит чужой сон. Дазай лежит на животе, сложив руки под подушкой, он накрыт одеялом почти полностью, под этим одеялом ещё одно — иначе слишком холодно даже в объятьях Накахары, который до сих пор не понимает, как это произошло, почему не может сдержать данное самому себе обещание. И мерзкий голосок в голове даёт довольно чёткий и ясный ответ, точно такой же, как и на вопросы до этого. Потому что эта частица «не» в его мыслях имеет полное право пристать к чему и кому угодно, кроме Дазая. Каждый день клянётся почти на крови, собственной жизнью, что не повторится, что ненависть и призрение будут единственными. Коллеги — не больше. Но либо он последний слабак, либо слово его не стоит и грязной моенты. Потому что каждую ночь сам за руку приводит сюда, раздевает, набирает воду в ванной, устраиваясь позади парня и долго-долго целует голые плечи, покорно отворачивается, жмуря глаза, пока снимают намокшие бинты и не прикосается к коже, где они были, не смотрит туда, концентрируя взгляд на чужой макушке, на шейных выпирающих позвонках из-за вечно сутулой спины, на чём угодно, чтобы не смотреть на то, что ему запретно, потому что надломленным шёпотом попросили, с мокрым выдохом. И Чуя не смотрит, не трогает, пусть и хочется, пусть пальцы зудят до судороги от желания исцеловать каждую часть, вложить всю еле живую нежность и ласку, на которую способен только с тем, кому клянётся в ненависти днём и никогда в любви даже ночью. И даже когда приносит новые бинты, пока Дазай погружается под воду с головой — отводит взгляд, лишь бы не задеть, лишь бы не ранить и без того побитое. Чтобы после, глубокой ночью, гладить шершавую ткань, прижимая к себе так тесно и жарко, что потеют ладони. На улице мерзко холодно, серо и сонно, очень хочется вернуться обратно в квартиру и лечь в постель, но он порядочно стоит на переходе, ожидая зелёный свет, дёргает тяжёлую дверь с колокольчиком, а внутри ни разу не теплее. Кутается в куртку сильнее, идёт вдоль полок, долго выбирает ягоды, перебирая пластиковые коробки и разглядывая их с особым вниманием, проверяет срок годности у йогурта, покупает пару яблок, обязательно крупных и полностью красных, расплачивается наличкой, долго ждёт последние пару монет сдачи и сверяется со временем — ещё успеет сходить в душ. В такие моменты голова почти пустая, в ней нет лишних мыслей, Чуя лишь думает о том, что Дазай говорил, что хочет какое-то домашне растение, фикус, кажется; думает, что надо будет зайти в этот цветочный и глянуть на парочку, а потом притащить в квартиру, чтобы послушать радостный визг. Пока поднимается по лестнице на третий этаж, думает, что нужно проверить, где шляется его заказ, который он сделал ещё месяц назад, когда Дазай сказал, что прошлы парфюм у Чуи ему нравился больше; открывая дверь, вспоминает, что совсем забыл поменять звонок со звона на птичьи трелли, потому что так «звучит живенько», обещает, что займётся этим сегодня; стоя под струями горячей воды замечает, что чужой шампунь почти на исходе, матерится под нос, что не заметил раньше, делает ещё одно мысленное напоминание; пока готовит завтрак, очищая яблоки от кожуры и нарезая дольками, раздумывает над ужином. Каким-то невообразимым образом Дазай даёт ему возможность почувствовать себя человеком. Не верным псом мафии, не носителем проклятой порчи, не ходячей бомбой замедленного действия, а человеком, будто даже обычным, с обычными своими заботами. Из-за этого легко забыться, что происходит постоянно, заставляя смотреть на кабуру с оружием с искренним непониманием и удивлением, потому повесил её в коридоре на самое видное место, чтобы напоминала о истине даже в такое утро, потому что всопминать больнее и тяжелее, чем забывать. Потому что с Дазаем даже о боли забывает мгновенно. Заваривает чай, кофе Дазай не переносит, даже купил из-за этого себе специальный прозрачный чайник. Тосты до золотистой корочки, упаси Бог передержать, это уже личная заморочка — не хочет кормить горелым, только самое свежее, самое лучшее для его врага-коллеги-любовника, главное о причинах не думать. Не думать о причинах, не думать о причинах, не думать о причинах. Чайник кипит, сам выключается. Налить половину кружки кипятка, добавит сахар: две ложки, последняя с горкой, потом разбавить холодной водой. Фрукты нарезать кубиками, ягоды промыть, промыть… — Доброе утро. Чуя лишь кивает, морщится — Дазай опять босиком, пол холодный, суставы будут болеть. На него самого не смотрит, стоит спиной, заканчивает с завтраком, ругает себя, что не успел. Тот идёт к холодильнику, открывает, смотрит зачем-то туда пару минут, а потом садится за стол, не взяв себе ничего. Чуя не смотрит, но знает — тот опять положил голову на стол, чтобы остудить о холодную стелянную поверхность горячие щёки. Вспоминает, что Дазаю не нравится звон посуды о поверхность стола, достаёт тканевые салфетки, вместо подставок. Ставит тарелки на стол, кружку с чаем, выдыхает, не сдерживается, целует в спутанные волосы и неразборчиво бубнит «доброе», а потом опускается на корточки, снимает с себя носки и натягивает на чужие стопы, которые за пару минут успели замёрзнуть. Целует щиколотки, без причины, по собственному необъяснимому желанию. Не думать о причинах — повторить сто тысяч раз, а потом ещё, пока наблюдает, как ест, пока силком тащит в ванную, следя, чтобы точно зубы почистил, пока садится рядом на диван, позволяя устроить голову на своих коленях и уткнуться носом в живот, чтобы поспать ещё час, пока Чуя будет сидеть тихо и неподвижно, лишь массируя вечно больную голову, которой не помогают никаки таблетки. Чужая запись к врачу на двадцать седьмое число помнится лучше, чем собственная жизнь. Двадцать сельмое, среда, шестнадцать тридцать, частная клиника, доктор Имадзуки, невролог, стаж работы семь лет, две научные степени. Есть жена и двое детей — на случай, если вдруг будет плохо лечить. Думать: о записи к врачу, фикусе, ужине. Не думать: о причинах, о чувствах, о Дазае. Провал на последнем не удивляет.