Золото не гниёт

Это вспышка боли, что приходит и уходит. — А-Ли… Ему нечем дышать, его лёгкие пробиты, его сердце уничтожено, его колени встречаются с землёй. — …ждёт… Вэй Усянь, драгоценный брат его любимой жены, его а-Ли, дядя его сына, его а-Лина, выглядит так, словно находится в ночном кошмаре: неподвижно, молчаливо, невыразимо. Как будто всё это игра разума, которая рассеется с рассветом. Он кашляет кровью, и лицо его шурина расплывается. — …тебя…

Ты нужен ей, — не говорит он, но молит об этом.

Цзинь Цзысюань, как ни странно, не чувствует страха перед смертью, не имеет желания мести, ему лишь жаль, что его смерть вызывает такой ужас на лице человека, за которого его дорогая жена могла бы с лёгкостью умереть (так и случится); ему лишь жаль, что он не увидит, как растёт его сын; ему лишь жаль, что он прожил свою жизнь столь бесцельно и умер так бесчестно. Цзинь Цзысюань полон сожалений, но не злобы — и, может быть, это что-то значит. Цзинь Цзысюань чувствует боль, расцветающую на его лице, вместо груди, он продолжает падать, но вместо того, чтобы встречать пыльную землю впереди — он откидывается назад. Это дезориентирует. Он падает недолго, мимолётно, всё ещё не дыша, всё ещё чувствуя вкус крови на языке, всё ещё видя темноту. Но. Он открывает глаза. Он открывает глаза, чувствуя боль, но не объятия смерти. Солнце не встречает его напрямую, лишь украдкой, через крыши и ощущения лучей на его лбу, не доходя до век; он может чувствовать под собой деревянный пол, а не рыхлую почву, он чувствует головокружение и тошноту. Ему приходится перевернуться, когда желчь, вода и рис выходят из него; он кашляет, и боль слепит белым, вместо чёрного. Боль горячая, как лава, как кровь, стекающая по его губам и подбородку; боль раздражающая и неудобная; ничего от ледяного осознания того, что его сердце разорвано рукой свирепого трупа. (Он не был зол на Вэй Усяня или Вэнь Нина, потому что смерть была быстра, боль была холодна и кратка, и ему приходилось сражаться за слова, когда воздуха не оставалось; он не хочет думать, какую картину ужаса оставил после себя, уходя вот так; может быть, было хорошо, что пошёл он, а не Цзян Ваньинь — а-Ли бы не выдержала этого). Он слышит резкий, как лезвие, яростный, как огненный дождь, гнев, что боялись встретить все на войне: — Как ты смеешь оскорблять мою шицзе?! — голос Вэй Усяня безошибочен; этот голос — последнее, что он слышал; этот же голос — первое, что он слышит после смерти. Цзинь Цзысюань чувствует на себе чьи-то руки, не вражеские, отчасти знакомые, которые помогают ему, и он моргает; снова и снова; ресницы слипаются от непрошенных слёз; его голова — это одно сплошное месиво боли. Потом он делает вдох ртом, его грудь расширяется, и это так удивляет его, что он кашляет, снова склоняясь вниз; его рука вырывается из чужих, что тянут его вверх; он прислоняет свою ладонь к груди. К целой и невредимой груди, с жёлтым пионом по-прежнему окрашенным в красное. Ему требуется ещё один неотвратимый вдох, чтобы сосредоточится; его сердце стучит у него в голове. И Цзинь Цзысюань находит себя в том, что ничего не понимает, когда слух ненадолго вновь возвращается к нему: — Вэй Усянь, остановись! — это голос его второго шурина, не менее узнаваемый за последние месяцы; может быть, он знает этот голос лучше, чем собственного брата. — Вэй-сюн! — этот голос менее узнаваемый, но он всё равно знает второго мастера Не с характерным щелчком захлопнувшегося веера, как у его отца. — Как ты смеешь, чёртов сын слуги?! — это голос его кузена, тоже недалеко от того, что он слышал последним; он ближе, чем остальные, тот оглушает и добавляет головной боли больше, чем стоит. Он хочет огрызнуться на своего кузена, но одна мысль о чём-то таком резком, ставит его обратно на колени. Цзинь Цзысюань делает ещё один нужный и сладкий вдох. И тянется к своей золотой сердцевине, чтобы унять боль. Это не совсем помогает, особенно тому, где его затылок встретился с полом, но он, наконец, видит. Он оглядывается, и всё также ничего не понимает. Цзян Ваньинь держит своего брата, пока шесть учеников Цзинь встают перед ним и кидают обвинения, их мечи на половину обнажены, а Вэй Усянь выглядит дико, словно готов сразится со всеми голыми руками. (И он может; боги свидетели, этот человек способен на всё; Цзинь Цзысюань не хочет потом собирать учеников Цзинь по косточкам). Но, самое странное, они молоды. Они молоды и одеты во что-то старое, во что-то юное, как в дни их обучения в Облачных Глубинах. Цзинь Цзысюань трёт глаза для убедительности, избегая болезненности своего носа. Кажется, тот сломан. Но… секунду.

Разве Вэй Усянь не сломал его нос, когда он был невероятно глуп, чтобы оскорбить свою великолепную невесту?

— Блять… — произносит он сам, никем неуслышанный, кроме самого себя, лёгкого весеннего ветра и половиц, к которым он склонился вновь. Темнота снова преследует его, и он не сопротивляется, ему нечего говорить, некого просить навестить его жену, некого бросать. Ему просто нужно немного поспать, и он проснётся или мёртвым, как должен быть, или живым в месте, где его не должно быть. Да, похоже на план.

***

Он не обладал ни умом Вэй Усяня, ни уникальными навыками, как Вэнь Цин, ни положением лидера клана. Всё, что у него было: это большее количество братьев, несмотря на то, что он вырос единственным ребёнком из всех семей Великих Орденов. Насколько сложным может быть объединить этих братьев и сестер? Цзинь Цзысюань не знает, но хочет попробовать; в крайнем случае, он просто умрет еще раз.