Дорога Жизни

— Не закрывать дверь. — Холодно! Ветер ледяной! — Так, — дюжий водитель полуторки повернулся к пассажиру на соседнем сиденье. Густые светлые брови водителя были нахмурены. Левая бровь рассечена шрамом поперек. — Разговорчики! У меня приказ, довезти вас целым и невредимым. Полночи вас на маяке жду. Колонна еще вечером уехала, только мы одни остались. В эвакуацию не соберешь до кучи! Следующие тридцать километров до Кобоны вы под мою ответственность. А значит, под моим командованием. Приказ: не закрывать дверь и сидеть смирно! Холодно ему… Он взглянул на единственного пассажира внимательно, удивляясь про себя тому, что ради него одного до полуночи задержали машину, отделив её от колонны. Это был молодой человек с азиатскими глазами и выраженными скулами. В руках он держал небольшой чемодан. Дорогое пальто с отложным меховым воротником и шапка из такого же меха. Брюки со стрелочками и… видавшие виды яловые солдатские ботинки - часть летней военной формы советского пехотинца. «Наверно носки шерстяные поддел», — подумал водитель и завел мотор. Зимняя ночь 1941 года пронизывающим ветром выдувала из кабины последнее тепло, не позволяя даже надышать, чтобы не мерзли носы. Впереди расстилалось Ладожское озеро с ледовой трассой Осиновец — Кобона, Военно-автомобильная дорога № 101, сокращенно — ВАД-101. Дорога Жизни блокадного Ленинграда. Фары включать было нельзя, чтобы не выдавать своего местоположения. Но это сейчас и не требовалось — свет полной луны отражался от снега и делал дорогу заметной. Как и одинокую полуторку на ней. — Разрешите обратиться, товарищ командир? — гневно шипел ленинградец. — Разрешаю, — вальяжно протянул водитель, приосаниваясь. — Представьтесь по форме. Хочу знать, чьи приказы я должен выполнять следующие тридцать километров. Дверь ленинградский модник не закрыл и придерживал ногой, оставляя небольшую щель. Дверь со стороны водителя была распахнута настежь. Они выехали на лед, и шофер сосредоточил свое внимание на дороге. — Рядовой Красной Армии Михайлов Вадим Михайлович. — А… Рядовой… — разочарованно протянул пассажир, зарываясь носом в поднятый меховой воротник пальто. — А кого за вами надо было прислать? Генерала? С какого переляху? Я вообще кого везу? Или мне по званию это знать не положено? — Алтан Дагбаев, — неохотно пробормотал пассажир, сквозь мех воротника. — Иди ты! — Вадим вытаращился на него, бросая короткие взгляды на дорогу и чуть не уехал в сугроб, — Оперный певец Дагбаев? Золотой голос Союза? Это ты? — Да, — недовольно сверкнули на него миндалевидные карие глаза, в приглушенном свете почему-то казавшиеся красными. — Вы меня знаете? — А как же! «Царская невеста», «Евгений Онегин», «Русалка», «Свадьба в Малиновке» мне очень нравится! — Были в опере? — теперь уже Дагбаев удивленно посмотрел на своего спутника. Ватная стеганая куртка, подпоясанная потертым ремнем, такие же штаны, шапка ушанка — ничто не выдавало в шофере ценителя искусства. — А где вы меня слышали? В Мариинском? Или в Ленинградской Консерватории? — Да какая там консерватория? Я из Белгородчины. Механик в МТСе при колхозе. Мы радио слушаем по вечерам. Радиопостановки. Маме моей ты нравишься. Все время ждет, когда тебя объявят. В клубе пластинки твои крутят. Девки аж рыдают под них! Ничего, что я на «ты»? Молоденький ты просто. Дробненький, — улыбнулся Вадим, обнажая крупные хищные зубы. Дагбаев снова недовольно посмотрел на своего спутника. Год назад тенора специально фотографировали в сценических образах, и были выпущены открытки с его фотографиями. Так что широкая публика уже знала Дагбаева в лицо. Но простому механику из Белгородского колхоза изображения оперных артистов были, конечно, не интересны. Удивительно уже то, что он оперу по радио слушает, а не какие-нибудь частушки под гармошку. Машину покачивало. Скользкая колея не растекалась водой — несколько дней назад ударил мороз. Ветер продолжал бушевать. «Дробненький. Что это еще за слово такое? — Подумал Алтан и тоскливо скосил глаза в окно своей не до конца закрытой двери. Увидел отчетливую тень от машины на снегу. Луна светила ярко. — Тридцать километров придется терпеть этого хама!» — Ничего, — ответил он, еще больше вжимая голову в плечи и кутаясь в пальто. — Уже решил, куда в эвакуацию поедешь? В родной Казахстан куда-нибудь? — спросил Вадим, потому, что ленинградцам, которые не являлись рабочими на заводах и не были эвакуированы вместе со своими предприятиями, предоставляли выбирать место эвакуации. Их были готовы принять Вологодская, Кировская, Ивановская, Молотовская, Челябинская области. А еще можно было оказаться в Башкирской, Чувашской, Удмуртской АССР. — Я бурят. Сказали, в Москву отвезут, — глухо отозвался попутчик. — А… — кивнул Вадим, — По-русски ты чисто поешь. Алтан усмехнулся. Он свободно говорил на французском, немецком и итальянском. Начал учить, чтобы исполнять шедевры мировой классики. Потом увлекся, и это стало одним из любимых занятий. В мае этого года взялся за английский. Но судьба распорядилась так, что стало не до изучения языков. Шофер тем временем думал о том, что по сводкам с фронтов «От Советского Информбюро», немцев погнали от Москвы еще в начале декабря. Но отбросили не далеко, километров на двести. Тревожно сейчас в Москве. Уж лучше бы за Урал отвезли. Но озвучивать свои мысли он не стал. Вместо этого сказал, чтобы приободрить: — В Москву — это правильно. Такой голосяка на дороге не валяется. Пропасть не должен. Алтан вздохнул. Шерстинки дорогого меха на его воротнике уже начали покрываться инеем. Его голос был центром всей его жизни. Рано заметив у сына способности к пению, идеальный слух, мать настояла, чтобы он учился музыке. Первое образование Алтан получил в родном Верхнеудинске — столице Бурято-Монгольской АССР. Опасения матери, что с возрастом голос мальчика сломается и изменится к худшему, не оправдались. После ломки голоса в подростковом возрасте Алтан запел тенором. Особую красоту представлял верхний регистр, его высокое теноровое «до» — «верхнее до», до второй октавы. Это «королевские» ноты, за которые в Италии и в других странах мира певцу платят большие гонорары. Мать хотела, чтобы Алтан продолжил обучение и выступал в лучших консерваториях СССР. Она разругалась с дедом, не желавшим покидать родную Бурятию, и отправилась с сыном в Ленинград. Отрочество Алтан провел в коммунальной квартире с неблагополучными соседями, которых мать по возможности избегала. Алтану также было запрещено общаться с соседской молодёжью. Он рос робким цветком у ног матери, погруженный в классическую музыку, созерцание красот города и уверенный в своей исключительности. Хотя и состоял в комсомольской организации, проникнутой духом коллективизма. Успешные выступления в оперных постановках не заставили себя ждать. Постепенно ему были отданы ведущие партии. Аудитория перед ним была спокойным морем лиц, погруженных и внимательных слушателей. По залу разносился звук, непохожий на все остальное в их обычной жизни, мелодия, которая поднималась высоко вверх и не оставляла пустым и равнодушным ни один дальний уголок. Алтан Дагбаев пел с артистизмом, который был безошибочно узнаваем. Его богатый тенор заполнил музыкальные залы и сердца советских людей. Алтан чувствовал волнение каждый раз, когда дирижер поднимал свою палочку, показывая начало выступления. Его тело оживало, когда инструменты подчинялись командам его голоса. Он со страстью поглощал ноты своих коллег, когда они пели друг другу, переговариваясь, делясь эмоциями и смыслами на прекраснейшем в мире языке — языке Шаляпина, Козловского и Лемешева. Музыка гремела вокруг него, заполняя огромный зал Ленинградской Консерватории. Его исполнение «Евгения Онегина» Чайковского было идеальным, каждая нота звучала с высокомерием и энергией. И со всем цинизмом, которого заслуживал персонаж Онегина. Зал взрывался аплодисментами, и Алтан грелся в лучах восхищения вместе со своими коллегами, которые были менее удачливы, чем он. Люди смотрели на него. Только на него. Тихая улыбка всегда украшала его лицо, при взгляде на аудиторию. Бисеринки пота усеивали лоб в свете прожекторов. Он стоял непоколебимо, гордый сын бурятской матери, любимый ребенок Родины. Для них обоих впереди были испытания, которые нужно преодолеть, новые высоты и новые ноты, которых нужно достичь. И он стремился быть лучшим, вести себя до предела и даже дальше. Когда Дагбаев покидал свет сцены, он чувствовал удовлетворение, смягченное озабоченным пониманием. Вести из-за рубежа были тревожными. Мир менялся, и война, бушующая по всей Европе, угрожала уничтожить мечты молодых мужчин, вроде него. Но пока, он мог наслаждаться музыкой, в знании того, что сегодняшняя опера была еще одним его шедевром. Выступления перед первыми лицами государства, пластинки, разошедшиеся миллионными тиражами, радиопостановки, горы писем от поклонниц. С известностью пришел достаток — отдельная квартира, гонорары, на которые он неизменно покупал антикварные драгоценности для матери. Все начало рушиться в 1941 году. Сердце почитаемой сыном эжы («матери») остановилось в один из теплых майских вечеров. Потерю Алтан переживал тяжело. А вскоре на страну обрушилось всеобщее несчастье. Война сломала привычный уклад и наполнила жизни людей тяжелым трудом на грани сил и постоянным страхом, горем смертей близких и родных. 8 сентября 1941 года кольцо блокады сомкнулось вокруг Ленинграда. Почти весь автомобильный транспорт был мобилизован на фронт. К концу ноября начались перебои с электричеством. 8 декабря встали трамваи. Город стал пешим. Помимо дефицита продовольствия и электричества, ленинградцев испытывала на прочность суровая зима. Оперное искусство отошло на задний план, стало чем-то ненужным. Многие артисты считали, что совестно петь и плясать на сцене, когда другие отдают свои жизни в боях за страну. Все, чему Алтан посвятил свою жизнь — служение матери и искусству, покидало его. Парики, грим, сценические костюмы, постоянные репетиции — все это теперь казалось насмешкой над тяжелым положением страны и народа. Молодой тенор начал искать себе место в новой реальности. Он несколько раз подавал заявление о зачислении его добровольцем в Красную армию. Но раз за разом получал отказ. Тогда Алтан отправился на сборный пункт при заводе Полиграфмаш. Там в это время формировалась третья дивизия народного ополчения для дислокации в районе Красного села. Однако и на этот раз его не взяли в армию. Военный комиссар пытался убедить певца, что он принесёт больше пользы на музыкальном поприще. Очевидно, так считали и вышестоящие власти, намеренные держать Золотой голос Союза в относительной безопасности до лучших времен. И вот, было принято решение в особом порядке эвакуировать певца в Москву. В эвакуацию разрешалось взять до пятидесяти килограмм груза на человека. Но все самое ценное в жизни Алтана уместилось в небольшой чемодан. Теплые сапоги пришлось обменять на еду, а вместо них приобрести поношенные солдатские ботинки. Жилплощадь сохранялась за эвакуированными ленинградцами даже при отсутствии квартплаты. Но Алтан запер квартиру, и не горел желанием возвращаться сюда. С тяжким ощущением, что все в его жизни потеряло смысл, что он остался ни у дел и никому не нужен, Дагбаев прибыл на место отправки. И теперь трясся на израненной обстрелами полуторке с открытыми дверьми по льду Ладожского озера во тьму и неизвестность. Погруженный в свои невеселые мысли, он не сразу заметил, что к реву мотора машины примешался равномерно нарастающий гул, знакомый теперь всем ленинградцам. Он вынырнул из меха и встревоженно посмотрел на Вадима. Опасения подтвердились. Шофер, бормоча ругательства, пытался разглядеть что-то в небе, то наклоняясь к лобовому стеклу, то высовываясь через дверной проем. Юнкерсы летели бомбить город. — Не было печали… — скрипнул зубами Вадим.