Без названия

Алина делает глубокий вдох. Перед глазами несутся белые разметочные полосы и смазанные блики светофоров и фар впереди едущих машин. Громкость динамиков в салоне выкручена на максимум, но фортепианные сонеты не долетают даже до наружнего слухового прохода, отраженные погрузившими её в вакуум и окружившими непроницаемым куполом мыслями. Пальцы на руле сжаты до белых пятен на внешней стороне ладоней, на полотне которых реками разлились переплетения голубоватых вен. Она бы посмотрела на них, как обычно восторгаясь картиной, но взгляд устремлён в никуда. Ни один анализатор сейчас не приносит информацию в её воспалённый ядовитыми мыслями мозг. Алина ненавидит платку от Москвы до Питера – очередь на въезд просто невыносима, от этого мучительного ожидания хочется выть. – Сама виновата, нужно же было додуматься выехать в шесть вечера, – буркнула она себе под нос, когда голова ещё немного думала. Карий взгляд тогда упал на часы – половина десятого. Почти четыре часа дороги, а она даже не выехала из Москвы. Ночь обещала быть бессонной. Сейчас на часах, наверное, уже больше, но и сама Алина головой уже не в салоне своей машины в длинной пробке. Пробки она, к слову, тоже ненавидит. Она точно помнила, что последней мыслью перед её путешествием в прострацию был укор самой себя за то, что решила добраться в северную столицу не самолётом, а именно на машине. Ей же мало приключений. Впереди стоящий водитель слишком резко остановился, заставив Алину вынырнуть в реальность и вдавить педаль газа в пол. – Идиот, – выдохнула она себе под нос, потирая лоб, покрывшийся холодным потом. – Ну почему я не выбрала самолёт? Она вновь вернулась к этому вопросу, однако ответ на него не изменился, пусть и не был озвучен вслух – равносильно пробкам и дорогам, начиная с третьего кольца, она ненавидит Внуково, Домодедово и Пулково. Особенное место в её мрачном сердце занимает ненависть ко всем терминалам Шереметьево – слишком многое напоминает о её главной проблеме. Интересно, а как эта проблема решила добраться до места проведения Кубка Первого канала? Словно ей назло, телефон оповестил о новом сообщении. – Кто додумался сделать чат в Вотсапе? – Закатывает глаза Алина, после чего пробегается глазами по огромному количеству вновь поступившей информации о формате проведения мероприятия. Алина ненавидит Вотсап – этот зелёный интерфейс вызывает рвотный рефлекс, она еле находит в себе силы, чтобы не предложить перенести все обсуждения в телеграмм, ну ВКонтакте на крайняк – она уже прослыла скандальной и требовательной девочкой, портить репутацию и дальше не хочется. Зная её нелюбовь к этому приложению, Алина сама не понимает, почему всё ещё не стёрла его. Наверное, потому что она мазохистка, и ей доставляет какое-то больное удовольствие видеть +1 в правой стороне экрана, напротив имени давно забытого абонента. Но она удаляет все сообщения прежде, чем писк в глубине очерствевшей души толкнёт посмотреть написанное. Алина вздыхает, выходит из ненавистного приложения и заходит в Инстаграмм. Публикации подруг и коллег по профессии она лайкает, не вглядываясь и не вчитываясь. Над одной фотографией палец замирает, словно даже мышцы понимают, что два клика вызовут лавину проблем. Она хочет отвести взгляд, хочет не вглядываться в эту сверкающую улыбку и сияющие счастьем глаза, но не может. Её красота – грёбаный капкан, в который она раз за разом наступает, отдавая очередной кусок своей плоти на растерзание такой сладкой смерти. Глаза скользят по тексту, и с каждым словом Алина всё больше ненавидит её подруг, друзей и знакомых, потому что они рядом и им она посвящает целые посты: «Мне очень нравится фраза из книги фантаста Станислава Лема: “человеку нужен человек”. Ведь действительно – ничто не может заменить радость общения с друзьями! Поэтому я очень люблю собирать у себя гостей, чтобы вместе играть в настолки, смотреть фильмы и просто делиться живыми эмоциями. Это так вдохновляет!» – Любишь ты, как же, – рычит Алина, до дрожи сжимая в руке телефон. – Интересно, они знают, что это ложь? Она бросает телефон на пассажирское сидение и прикрывает глаза. Сердце внутри колотится, как сумасшедшее, не сходя, а сбегая с ума вместе с Алиной в целом. Она слишком счастливая, слишком яркая, слишком известная, слишком довольная жизнью и слишком часто обходит её саму. Она везде: на катке, на работе, на съёмках, на мероприятиях, даже в чёртовом интернете. Она в воздухе, которым Алина дышит – эти нотки её аромата узнаются всегда и везде. Хотя, возможно, она просто забралась в её лёгкие и тогда нужно лечь на операционный стол, чтобы искромсать себя изнутри и выбросить её в мусорное ведро с остатками отмерших органов. Впрочем, она и так достаточно искромсала Алину, без скальпеля и наркоза. Она забралась под кожу и зудит, злит невозможностью почесать. Она покрыла своим образом головной мозг и растеклась по спинному, разбегаясь от нервной трубки по всему организму отростками с прохудившейся изоляцией – проводами-нервами. Она в каждом дне Алины, в каждом часе работы и в каждой минуте сна. И пока Алина старается избавиться от неё и ищет всё новые способы обезвреживания её существования в своём организме и сознании, она довольствуется всем происходящим в жизни. Она громко смеётся, пока Алина тихо плачет. Она ярко светит, пока Алина тускло догорает. Она живёт, пока Алина умирает. – Ненавижу всё, что вокруг тебя, – выплёвывает в никуда Алина, сжимая руками руль, мимическими мышцами – глаза, лишь бы слёзы не сбежали из своего укрытия. – Ненавижу так же, как ты ненавидишь всех насекомых. Перед глазами летние сборы в Новогорске многолетней давности, её собственный звонкий смех и напуганная брюнетка, убегающая от простой капустницы со слезами на глазах. Она не злится на подругу за смех над этой ситуацией, она знает, что они с Алиной потом вместе посмеются, но сейчас она думает только о том, насколько неприятна ей маленькая частичка фауны Подмосковья. Только она убегает от надоедливой бабочки, как на плечо с дерева падает гусеница. Она взвизгивает, скидывает со своего тела насекомое и с криками убегает в здание. Алина продолжает хохотать. Сейчас не до смеха. Сейчас уголки губ, поджатые в попытке сдержать рыдания, опущены вниз, на лице лишь злость и ненависть. Она не любит не только бабочек, но всех насекомых в принципе. Как же Алине хочется, чтобы она сама обернулась бабочкой и ей обломали все крылья, медленно и болезненно, чтобы она прочувствовала то, что сама творила с Алиной несколько лет. Алина психует, видя, что пробка перед глазами застряла в горлышке транспортной бутылки, и хватает телефон, открывая заметки. Здесь хранятся все периоды её чувств к этой несносной бабочке – первые глупые записки о только прорастающих чувствах, первые более осмысленные фразы о симпатии, первые строки о влюблённости, пропитанные розовыми красками и ароматом ванили, первые боязливые слова о любви, выливающиеся в нелепое признание – не ей, а бездушному телефону. И первые строчки, в которых сквозит ненависть, тоже здесь. «Она сбежала и бросила меня…» «Она ушла молча, ничего не сказала, даже никакую записку не оставила…» «Она улыбается в своей грёбаной Канаде, пока меня терзают на льду и в интернете…» «Я задолбалась писать о любви... она прочла всё, но оставила без ответа…» «Она сделала меня пушечным мясом для этого адского общества…» « Сегодня опять расспрашивали о ней, я устала улыбаться и говорить, что желаю ей успехов…» «Любовь – это долбаная кома…» Она ненавидит писать и всё ещё не понимает, как находила в себе силы так подробно описывать своё состояние на протяжении многих лет. Наверное, просто не видела другого спасения. Пока не повзрослела. Алина вновь отбрасывает явно не довольный таким обращением с собой телефон и тянется к бардачку, где у неё – соответствуя названию – бардак: какое-то сумасшедшее количество резинок для волос, маленькие брелки и мягкая игрушка, ворохи бумаг и ручки, очки для чтения и мягкие чехлы на коньки. – Пора бы прибраться, – выдыхает она, когда пальцы натыкаются на значки с Олимпийских игр в Пхёнчхане. – Ты явно застрял в прошлом, дружище. Алина похлопывает крышку бардачка, когда закрывает её, найдя своё успокоительное. Она готова вечно кричать о здоровом образе жизни в интервью – роль обязывает –, однако никто не говорил, что она этой роли соответствует. Пальцы ловко открывает пачку и вытягивают одну сигарету и зажигалку. Она открывает окно и поджигает своё модифицированное успокоительное, молясь, чтобы хоть в этот раз помогло. – Если тебя это успокоит, я тоже застряла в прошлом, – выдыхает дым в окно, бросив взгляд на бардачок. – Прикинь, дожила – общаюсь с машиной. Хотя, я такой же бездушный механизм, так что чёрт с ним, ты подходишь. Пепел падает куда-то в салон, и Алина цокает – не уследила. – Вот я с такой же скоростью проваливалась на дно, но никто не заметил, – резюмировала она. – Никто даже и не смотрел на меня, в принципе. Ну а что? Титулы собрала, в интервью поулыбалась, тело сломалось от всего этого, и всё, махнули ручкой и взглядом указали на дверь, попросив не мешать тренировать чемпионок. Отслужила своё, так сказать. На небе пылает ярко-алый закат, на фоне которого ярко выделяются клубы дыма, которые она выдыхает из своих лёгких, пытаясь заполонить терпким никотином сладкую ваниль. – Помню, я вышла из Хрустального и стояла больше часа, потому что поняла, что мои ноги не идут – им просто некуда, – надломленно усмехнулась Алина, вглядываясь в бесконечный поток машин, который застыл напрочь. – Я отдала этому спорту всё. А он забрал, даже не сказав «спасибо». Сигарета в руке дотлела, обжигая пальцы уже догорающим фильтром. – Чёрт, – шипит Алина, выбрасывая окурок из окна. Легче не стало. Взгляд перемещается на монитор, на котором горит внезапно включавшееся радио со своими любовными одами в поп-стиле, и она закатывает глаза. – Никого не спасает никотин от сигарет, это для ваших грёбаных песен о любви придумали, – выплюнула она в обложку с лицом какого-то там исполнителя какой-то любовной песни. Рука вновь тянется к пачке, но в этот момент колонна автомобилей наконец двинулась вперёд. – Ну наконец-то! Алина аккуратно нажимает на педаль газа, продвигаясь со скоростью хромой черепахи. В окнах соседних машин такие же уставшие лица: кто-то явно материт происходящее, кто-то смиренно принимает такой удар судьбы, кто-то счастливо улыбается, болтая либо по телефону, либо с пассажиром. Последние особенно бесят. Как можно быть счастливыми в пробке? Как вообще можно быть счастливыми? Алина вновь поворачивается к оживлённо болтающей парочке в правом ряду и наблюдает за их беседой пару минут. За рулём парень, он что-то рассказывает миловидной блондинке, широко улыбаясь. Девушка тоже улыбается, да так, что Алине кажется, что у неё щёки скоро треснут. Почему-то чувствуется фальшь. Алина не верит людям. Не верит не только словам, но и поступкам и действия. Единственное, что в человеке честное, это его мотивы, и они всегда корыстны. Просто корысть эта может быть разной: кто-то использует людей ради становления в обществе или продвижения по карьерной лестнице, а кто-то – ради ощущения себя живым. Кто-то забирает любовь, а кто-то отдаёт. И так во всём. Алина отдавала. Отдавала слишком долго – пришла пора забрать. Удивительно, но во всём её многочисленном окружении нашлись буквально несколько человек, кто заметил, что с ней что-то всё не так: увидевшая её истерику в уборной на чемпионате России Лиза, вышедшая подышать, когда она курила на съёмках «Ледникового периода», Аня и слишком внимательная Камила. Эта троица, оказываясь рядом, постоянно о чём-то перешептывалась, косясь на неё и её проблему, однако никаких действий подруги не предпринимали – наверное, понимали, что на Алинином пути дует попутный ветер, но она своими руками разорвала паруса. Солнце зашло за горизонт, забирая последние светлые краски этого дня. Хотелось бы Алине, чтобы оно хоть немного, хоть раз осветлило палитру цветов её души, забывшей, когда на ней растекались любые тёплые оттенки. С первыми звёздами, вспыхнувшими на мрачном небе, движение ускорилось. Алина плавно вела машину по ночной трассе, лениво поглядывая на указатели. Ближе к середине пути практически всё её соседи по многополосной разбрелись по своим маршрутам, и лишь изредка кто-то обгонял никуда не спешившую Алину. Огни фонарей раздражают глаза, уже привыкшие к монотонной серости будней и неба над головой. В те мгновения, когда небо окрашивается в разные краски, Алина прячется в глубинах своей квартиры, лишь бы не видеть цвета – чёрно-белый мир ей ближе. Яркое напоминает о ней. Да всё, чёрт возьми, напоминает о ней! Глаза невольно скользят на небосклон и выискивают созвездие Большой медведицы. Алина влюблена в звёздное небо, но почему это долбаное Созвездие самое известное и так невозмутимо перманентно сияет над головой каждую ночь? – Нафиг искать тебя, – она встряхнула волосами, переключаясь на дорогу. От бессменного пейзажа хочется спать. Лёд никогда не утомлял её – на нём всегда вырисовываются необычные картинки и она любит смотреть за этим искусством, понимая, что это сделали её коньки. С дорогой так не работает – редкие трещины на сером асфальте безобразны и лишь разбивают всю романтику. Алина хмыкает – раньше на её сердце имя проблемы было выведено красивыми линиями коньков, украшенными завитками, а сейчас – грубыми трещинами. – Надо забыть тебя. Эти три слова стали её мантрой – каждый день начинается с них и ими же заканчивается. Не помогает вообще, но она убеждает себя в том, что однажды сработает. В горле встаёт неприятный ком, мешая повторять самой себе это не работающее заклинание. Неожиданно в полупустое сознание врезались до боли знакомые регалии, озвученные радиоведущим: – А сейчас у нас в эфире неподражаемая фигуристка, двукратная чемпионка мира и Европы, серебряный призёр Олимп… – Пошёл к чёрту, – шипит Алина, выключая звук. – Ты даже на радио! Посреди ночи! Из глаз всё же брызжут горькие слёзы, шипят, сбегая по горящим щекам, закатываются за воротник водолазки, оставляя неприятное ощущение сырости, размазывают макияж и затекают в рот, от них щиплет крупная ранка на верхней губе. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – Срывается и кричит, ударяя руками по рулю. Алина сворачивает на первую попавшуюся по дороге заправку, паркуется поближе к лесному массиву и выбегает из машину в объятия первого попавшегося дерева. Не сдерживается: кричит, плачет, болезненно стонет. Ноги не держат, и она опускается коленями на промёрзшую сырую траву – на джинсах расползаются тёмные мокрые пятна, но ей плевать, с собой куча сменной одежды. В крайнем случае можно будет быстро что-то прикупить или одолжить у подруг. Она поднимает взгляд в тёмное небо и опять утыкается в это злополучное созвездие. Руки судорожно сжимают предплечья, впиваются ногтями в кожу, сильнее и сильнее, лишь бы было больно, лишь бы чувствовать хоть что-то, кроме редкой ненависти в бесконечной пустоте внутри неё. Не чувствовать – худшая пытка, ненавидеть – ядовито, любить – сумма первого и второго. Она одна. Родители выпустили её из-под своего крыла, у сестры своя жизнь, коллег по льду она видит на редких тренировках и съёмках, тренерский штаб больше не является второй семьёй, а одногруппников она видит два раза за семестр. Масару боится эмоциональных всплесков хозяйки и всё чаще ночует на своей лежанке. Мальтипу и чихуахуа жмутся к старшей, пригреваясь под её боком. Алина одна, и ей самой нужной заштопать паруса тонущего корабля. Вот только иголку она уронила, а помочь найти её некому – она сама всех отвергла и теперь её колет каждая попытка вслепую найти острый кусочек стали. Алина глубоко вздыхает, слизывает с щеки последнюю слезу и поднимается на ноги. – Пошла ты к чёрту, – шепчет, протягивая средний палец в безмолвное небо, целясь в ненавистную Большую медведицу. Она бредёт к своей машине, чувствуя ужасную усталость – державшая её в тонусе ненависть выплеснулась, батарейка села, а ехать ещё час. Выход находится очень быстро – на заправке такой же уставший, но явно по другим причинам, паренёк наливает ей двойной эспрессо и желает приятного пути. Алина в ответ выдаёт какую-то нелицеприятную гримасу и выходит на улицу. Кофе оказывается действительно хорошим, поэтому оставшийся отрезок пути она доезжает спокойно. – Какого в Питере на дорогах плотно даже в шесть утра? – Устало вздыхает Алина, застревая на последнем светофоре перед нужным отелем. Чёрный джип из соседнего ряда резко подрезает её, едва не спровоцировав аварию, но рефлексы у Алины отменные в любом состоянии. – Вот такая вот питерская вежливость, да? Она судорожно выдыхает, встряхивает головой и наконец заезжает на подземную парковку. Осталось самое отвратительное – разобраться с тошнотворно улыбающейся хостес, получить ключи от зарезервированного номера и отвязаться от помощника по доставке багажа. Всё это, благо, прошло, как во сне, и через полчаса Алина уже стояла на балконе с сигаретой в зубах, наслаждаясь видом просыпающегося города. Питер вдохновляет: старинные улочки, статные дома, богатая культура. В северной столице время ощущается иначе, да в принципе всё ощущается иначе. И люди здесь какие-то другие – более воздушные и эстетичные, неспешные и делающие с душой. А с некоторыми ещё очень весело и можно со смехом проводить ночи, пусть даже внутри ничего на наружнее веселье не отзывается. Рассвет в Питере бледно-розовый, такой мягкий и завораживающий. Он отражается в карих глазах, наполненных слезами безысходности, окрашиваясь клубами пепельного дыма. Алине бы лечь спать, чтобы завтра эти глаза не были обрамлены сетью лопнувших капилляров, да только сон не придёт – в Питере он редко приходит. И только сам город на Неве знает, почему. Алина знает, что завтра увидит её – она чёртова ведущая. Знает, что завтра нужно будет с ней контактировать, потому что Алина – капитан. Знает, что завтра не будет поддержки, потому что Камила и Лиза в противоположной команде, а Аня не участвует. Она снова будет одна, а девочка-бабочка будет открыто насмехаться над ней. Алина готова выгрызать победу зубами, что услышать из её уст наречение себя победительницей. Сон так и не пришёл. Вместо него пришли мысли о ней, которые, кажется, даже на пару дней в отпуск не уходят. И она сама. Алине показалось, что она сошла с ума, когда в половине седьмого в дверь её номера слабо постучали. Впрочем, почему показалось? – Уборка не нужна, спасибо, – крикнула из ванной, где пыталась хоть немного расслабиться и смыть её со своей кожи. Стук повторился. – Боже, у вас тут глухих понабрали? – Бурчит себе под нос, вылезая из объятий лавандовой пены. Она быстро обернула вокруг влажного тела полотенце и пошлёпала в сторону входной двери, оставляя на ледяном от распахнутых окон кафеле мокрые следы с пеной. – Я же сказала, мне не нужна… – начала Алина, открывая дверь, но запнулась, увидев гостью, – ты. – Привет, – поджала губы Женя, махнув рукой. – Могу войти? – Можешь уйти. – Люблю колючки. Алине хотелось наорать на неё, ударить, выклюнуть весь свой яд, послать на три известные буквы и захлопнуть дверь. Вместо этого она молча впустила девушку внутрь. Мазохистка. – Милое полотенце, – оглядывает полуголую девушку Женя, подмигивая. – Милая фальшь, – парирует Алина, скрещивая руки на груди. – Зачем пришла? – Что, даже ничего не предложишь? – Наигранно обиделась Женя, отображая её позу. – Как негостеприимно. – Могу предложить яд, тебе со льдом или без? – Мило улыбнулась Алина. – Из твоих рук я готова выпить даже яд, – усмехнулась Женя, проходя на кухню. – Откуда ты узнала, где я живу? – Прервала бессмысленный поток насмехательств Алина. – Связи, – подмигнула Женя, заваривая две кружки кофе. – О, о твоих связях ходят легенды, – кивнула Алина. – С кем на этот раз ночь провела? – Какая у меня сомнительная репутация, – покачала головой Женя, ни чуть не оскорблённая этим болезненным выпадом. – Тебе так хочется оказаться в моей постели, что ты хочешь узнать имена всех конкурентов? – Тиктокеры мне не ровня, – фыркнула Алина, принимая кружку из рук Жени, принюхиваясь: – плюнула туда, небось? – Я не опущусь до твоих детских шалостей. Женя отпила кофе, блаженно прикрывая глаза. Алина последовала её примеру и сразу обожглась – опять забыла, что Женя, видимо, сильно скучает по родному Аду, поэтому заваривает исключительно кипяток. – Тоже думаешь, что я спала с Милохиным? – Всё же уточняет Женя, не сдерживая своё любопытство. Алина подавилась кофе и закашлялась, но от руки помощи увернулась, заставлено глядя на неё. – Нет. Вкус у тебя, конечно, отвратный, но до такого даже ты не опустишься. – Хорошая девочка, – властно улыбнулась Женя. – Я не собака, чтобы так меня называть, – прорычала Алина. – Ну не знаю, сучка ты ещё та, – сверкнула глазами Медведева. Алина глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь незаметно ущипнуть себя за руку, чтобы переключить фокус внимания мозга с моральной боли на физическую. Она знает, куда бить. Но Алина тоже не слепой котёнок на этом минном поле. – Зачем пришла? – Была оскорблена тем, что ты не бросилась искать меня по приезде. – Нахер искать тебя? Лицо Жени изумлённо вытянулось, но она быстро вернула на него привычную маску сильной и уверенной в себе. Но Алина всё увидела. Она в игре. – Думала, ты выпускаешь коготки только в постели, – усмехнулась Женя. – Так мечтала обо мне, что начала собирать сведения? – Приподняла бровь Алина. – Я бы многое заплатила за такой перфоманс, – покачала головой Женя. – Такое тело стоит денег, так что я заплатила бы, чтобы ты любила меня. – Я бы отдала миллионы, лишь бы никогда не любить тебя, – надломленно прошептала Алина. – Ты всё ещё?.. – Действительно удивилась Женя. Она внезапно почувствовала себя отвратительно – желудок скрутился, порождая ощущение тошноты. Тошноты от самой себя. – Нет, – твёрдо сказала Алина. – Я не ищу тебя, ясно? Я давно забыла. – Ты же врёшь, – не веря, прошептала Женя, которую будто разрезала на куски сталь такого нежного всегда голоса. – Ты же говорила, что всё отдашь ради меня и моей любви! Последняя фраза оглушила комнату звонким криком. Женя с шумом поставила чашку на столешницу, искря молниями. – Я отдала своё сердце, лишь бы никогда не любить тебя. – Ну и кому? – Тебе. Женя пошатнулась. Её игрушка ожила и отвесила ей смачную пощёчину этим неожиданным признанием. Женя помнит, как Алина неловко краснела, разговаривая с ней. Помнит, как та заикалась и выдавала глупости, смеша её и тех, кто был рядом. Женя помнит, как втихую читала личный дневник младшей, наслаждаясь строчками о себе. Конечно, она обожает внимание к себе, а такое и подавно! Алина, наверное, стала толчком к принятию себя, как женщины, и осознанию своей красоты. Женя никогда не собиралась отвечать ей взаимностью – ей хватило страстей с тренером, хотелось отдохнуть от такой вещи как отношения. Канада помогла – парочка романов, весёлые ночи в клубах, дружба с привилегиями – маленькая кареглазая фигуристка затерялась среди расплывчатых образов, доставлявших ей удовольствие. Когда она вернулась в Россию, всё изменилось – несуразный утёнок стал грациозным лебедем, и таким желанным! Женя думала, что это простая страсть, но бешеная ревность, проявлявшаяся в те моменты, когда к Алине кто-то прикасался, натолкнула на другие выводы. Однако бесить её хотелось сильнее, чем иметь. Злить, заставлять краснеть, выводить на эмоции и слёзы, доводить до отчаяния, гневить – Боже, как она любит эту палитру негативных эмоций младшей! Такую Алину хотелось ещё больше. А вот ту, которую она видит сейчас, хочется прижать к себе и вернуть к жизни – она же мёртвая! Женя протягивает руку и прикасается к её смугловатой коже – ледяная. Не холодная, не замёрзшая, а ледяная, будто она состоит не из жидкой, а из замороженной воды. – Алин… – Уйди. – Алина… – Просто уйди! – Взрывается Алина, скидывая руку Жени со своей. – Сделай то, что у тебя получается лучше всего – сбеги. Налей всем воды в уши и порадуй своих болельщиков милыми улыбочками, чтобы никто не узнал, что ты грёбаная манипуляторша и редкостная дрянь! Иди к тем, кто считает тебя идеальной! Иди, довольствуйся вниманием и любовью, пока я ощущаю только плевки в спину и в лицо! Ты залезла внутрь меня и выпотрошила всё, ясно? Ты! Тебе всегда было плевать, а тут внезапно оттаяла? Да катись ты к чёрту! Хоть на куличики, хоть в Канаду, мне плевать! Я отдала своё сердце тебе, а ты сжимала его все эти годы, доставляя мне боль, а себе – наслаждение. Всё, оно рассыпалось в прах, игра окончена, ты довольна? Я всё! Дай мне просто дотерпеть до конца этой игры, длиною в жизнь. Алина обессилено упала на стул. Женя ошарашено смотрела на девушку, вновь видя ту девочку в красной пачке, разбитую всем, что на неё свалилось. Кажется, Женя сама скинула на неё валун. И проехалась сверху поездом. И кислоты подлила. – Я… – Знаешь, говорят, от любви до ненависти один шаг, – прохрипела Алина, не поднимая глаза. – Думаю, это неправда. Любовь и ненависть лежат на двух чашах весов, и одно перевешивает от крохотной песчинки. Шаг – это слишком много. Шаг может кардинально изменить вектор происходящего. Женя понимает, что она имеет в виду, но ноги приросли к полу. Её заморозили, приковали цепями, связали, одним словом сделали всё, чтобы она не смогла совершить то, о чём орало сердце и шёпот девочки напротив. – Уйди, – выдыхает Алина. – Я люблю тебя, – шелестит Женя, боясь, что Алина не услышала. Она услышала. Вот только ей любить нечем. – Ты опоздала. Алина вышла с кухни, а Жене показалось, что она столкнула её со скалы. Она действительно опоздала. Минимум на пару лет. И этому нет названия и прощения.