Блаженен плачущий

Прекрасна печаль в душах искренно кающихся; приличен грешникам плач о грехах: «блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5,4)

Вытоптанная в саду дорожка — Лале ходила вокруг скамейки на протяжении часа, не меньше. Слезы ручейками струились по ее щекам, глаза опухли, раскраснелись. Сейчас Лале напоминала потерянную сиротку, вынужденную попрошайничать, а не гордую, статную племянницу султана. Была бы умной — спряталась не в саду, построенному по чертежу Мехмеда, а в более безопасном, безлюдном месте, где проявление ее слабости застал бы только дух природы, а не человеческий взор. Но покалеченный, отключенный от реальности рассудок отказывался ясно мыслить. Спутались думы в кашу, неразборчиво шептала Лале молитвы, просила прощения и всхлипывала. В груди сжимался комок рыданий, пальцы лихорадочно тряслись. Со стороны благородная девушка напоминала сумасшедшую, одержимую бесом. Но если Лале помешалась, то только от скорби. «То, что произошло, это моя вина. Не заметила, не поддержала, когда ей было нужно. Прости меня, Нурай. Смотрела, но не видела. Слушала, но не слышала. Если бы я только могла разделить твою тоску… Желала добра тебе. Не хотела отпускать с Кемалем. Хотела, чтобы твоей репутации ничего не угрожало. И что же? Вот цена моего выбора. Мое влияние не такое уж и благотворное, как считает дядя, Влад и Аслан… Мне теперь страшно. Какую власть я имею над другими людьми? Что, если послушавшие мои советы обрекут себя на страшную участь?» Лале, сглотнув комок переживаний, села на скамейку и потерла пронизанные болью виски. Голова словно набухла, отяжелела. Покусанные губы выдавали нервную натуру, но она никогда не причиняла себе телесный вред — Шахи-хатун ещё в детстве строго-настрого запретила кусать ногти. Это не первый раз, когда Лале сталкивается с потерей, и не просто потерей, а смертью близкого человека. Что же изменилось сейчас? «Мне просто нужно перевести дыхание, — теребя рукав платья, пыталась успокоиться Лале. — С таким не просто смириться, но это уже случилось. Я могу лишь надеяться на то, что там, в другом мире, Нурай воссоединилась с возлюбленным…» Возлюбленный. От одного этого слова живот скрутило спазмом, пульс бешено заколотился по венам, разгоняя кровь, а слезы отступили под натиском какой-то другой, пылающей горечи. Мехмед. Вот оно что. «Возлюбленный» ассоциировался с кузеном, именно поэтому Лале избегала его как огня — и слово, и самого Мехмеда. «Сейчас не время думать о моей любви, в особенности — о нем», — осудила себя Лале. Прижав руки к груди и поёжившись от холода, она посмотрела на небо. Вечерело. Молодой незамужней девушке опасно гулять в одиночестве — как для тела, так и для репутации, повторяла себе Лале голосом Мехмеда, даже не осознавая, что его понятия о чести впечатались в подкорку ее сознания, стали частью ее самой без разрешения. Только она направилась к выходу из сада, как неожиданно влетела в чужое тело, оттолкнувшее ее только чтобы рассмотреть внимательнее. Вскинув подбородок, она с ужасом отпрянула, узнав в человеке шехзаде. — Уходите, — зажмурившись, сквозь стиснутые зубы прошипела Лале. Боль, которую причиняло одно лишь слово, удивила Мехмеда, а после вызвала чёрное, негодующее возмущение. Вот уж неприступная скала! Как смеет она отвергать его после того, что между ними было? Впрочем, лукавством было бы не признать, что именно дерзость была столь привлекательна в кузине. — Я не хочу, чтобы вы видели меня такой, — добавила Лале и зажмурилась, будто в ожидании удара. Ее фигура была напряжена, голова вжата в плечи. Во взгляде Мехмеда мелькнуло редкое сочувствие, за которое он себя тотчас укорил, но Лале не видела борьбы, отразившейся на его лице. — Лале, ты ранена, — имея в виду раны не физические, а душевные, он осторожно, боясь спугнуть, коснулся ее плеча. — Кто это сделал? — его тон упал до угрозы, но, мигом поняв, что это не то, что сейчас нужно ей, Мехмед исправился: — Что я могу для тебя сделать? Лале покачала головой, но руку не убрала. Это мелочно польстило Мехмеду, пусть тщеславие было не в почете в подобной ситуации. — В том, что я ранена, нет чьей-либо вины, кроме моей собственной. А насчёт желаний… Я уже сказала вам, чего хочу. Вы не спешите выполнять мою просьбу. «Просьба? — криво ухмыльнулся Мехмед. — Прозвучало как приказ». Сначала, увидев Лале плачущей, он растерялся, ведь не знал, как обращаться с нежным созданием, которое до сих пор так смело, так отчаянно бросало ему вызов. Но сейчас ни игры, ни увещевания не помогут Лале. Ей нужна поддержка, которую Мехмед преподнесет ей как ценный дар — настолько, насколько может утешать, он сделает это. Но сначала нужно позаботиться о репутации. Всегда она. Мехмед быстро, но не бегло, как вор, осмотрел собственные владения. Никого. Он снял накидку, бережно набросил на плечи Лале, надел капюшон и вытер слезы с ее щек. Подбитый птенчик, на которого достаточно наступить, чтобы раздавить, продолжает барахтаться на земле и, выпячивая грудь, пищать. Именно такой была Лале. Внешне растрёпанной, заплаканной, жалкой, но по-прежнему стойкой, не желающей давать при нем слабину. Она имела удивительную способность забавлять и восхищать одновременно. В который раз Мехмед убедился в правильности своего решения — Лале составит ему достойную партию. Она будет женщиной, вдохновляющей его на новые подвиги и открывающей ему новые горизонты. Она делала это и сейчас. Вон, сама того не подозревая, учит его, наследника великой Османской империи, проявлять сочувствие. Мехмед — бдительный, а оттого напряжённый — вывел Лале из сада, придерживая за локоть. Она почти не отпиралась, не сопротивлялась. Вскоре они оказались в покоях, пронизанных его запахом. Его покоях. В любой другой день Лале бы засмущалась, но не сегодня. Сняв чужую накидку, она удобно устроилась на подушках, и понуро опустила взгляд в пол. Мехмед, мечущийся между желанием придушить ее поцелуем и выслушать, не без труда выбрал правильный, второй вариант. В конце концов, настоящий правитель — это не только мудрец, но и надежная опора. Если он не может вернуть улыбку любимой женщине, что уж говорить о народе? Поцелуями доверие не купишь. Любовь — тоже поле битвы, и проиграть сражение не значит проиграть войну. Мехмед специально сел напротив, а не сзади, как облюбовал в последнее время, показывая тем самым свою уязвимость и открытость. В зоне видимости Лале он не посмеет сделать неожиданного выпада, если только она сама того не захочет. Он начал с незатейливых, почти невинных в сравнении с остальными их разговорами тем: учеба, общие знакомые, погода… Но со временем темы, как и его терпение, стали иссякать. Говорить о войне, политике или любви Мехмед не намерен, но ему нужно как-то заставить бутон раскрыться раньше положенного срока без вмешательства солнца. Он и сам должен стать солнцем, к которому спящий бутон потянется, обнажая нутро. И Мехмед выбрал тактику чувств, а не разума, ведь чуткой к проявлениям заботы Лале так не хватает человеческого тепла в непростой для нее час. Мехмед стал ее светом, согревая, а не обжигая. Он придвинулся к ней ближе, поцеловал руки, но не с присущей ему страстью. Ласковыми, невесомыми были его касания — прямо как крылья мимо пролетающей бабочки. Задевали, но не настолько, чтобы потревожить покой. Наконец, из размытого, погруженного в себя взгляд Лале стал проясняться, и она, точно протрезвев, выпалила все, что копилось у нее внутри, как на духу. — Иногда хорошие люди совершают плохие поступки. Ненамеренно, а во благо, — ослеплённая вспышкой ярости, Лале не заметила в словах шехзаде двойное дно: Мехмед имел в виду клетку контроля, в которую он стремился ее загнать. Будь Лале в себе, она не упустила бы из виду подтекст, но усталость от этих игр — холодно-горячо, охотник-добыча — взяла вверх. Здесь и сейчас Лале хотела равенства, но утешиться мог только слабый в объятиях сильного. Она была не намерена сдаваться, но это произошло в миг, когда слезы с новой силой хлынули из глаз. — Благая цель, да?! Какое красивое оправдание для тирана! Воспоминание о том, как назвала Лале Мехмеда, когда они прибывали в Эдирне — «самодовольный тиран!» — вспышкой боли отозвалось в разуме. Это удивило настолько, что Мехмед резко подался вперёд, едва не стукнувшись с Лале лбом, желая в ее лице отыскать ответы. Тогда ее «оскорбление» лишь рассмешило. Почему сейчас ему виделся упрек? Не подозревая о том, что Лале не играла, Мехмед убедил себя в том, что она осуждала его методы. Он не давал ей свободно вздохнуть, и за это она прозвала ее тираном со всей присущей ей эмоциональностью. Вот кем он был для нее все это время! Наверное, ее пленные дружки не такие — уж они-то возятся с ней как с малявкой, балуют, потакают ее капризам, обращаются с ней не так, как она достойна — с почтением, а с простотой. Поскольку она крутится рядом с ними, они воспринимают себя за ровню ей, на понимая, что она нисходит до их уровня, и они должна быть бесконечно благодарны ей за это. Но ее дары — улыбки и доброту — они принимают как должное. Неблагодарные, не понимающие оказанной им чести выродки! Да если бы он был на их месте… Стиснутые зубы — единственное препятствие для дерзкого языка. Если бы Мехмед не опомнился, он бы наговорил много лишнего, но он сдержался ради Лале. Снова. — Все ошибаются, Лале, — он улыбнулся мягко, только не было правды в движении этих губ, которые привыкли приводить ее в чувство вовсе не словами. — Ошибки — это опыт. То, что делает тебя собой. Отказавшись принимать последствия своих решений, ты отказываешься от себя. Ты раскаиваешься, как и я раскаиваюсь перед тобой, и это главное. Но Мехмед терял навыки дипломата, оказавшись наедине с кузиной. Он по-прежнему был красноречив, но это не производило на нее впечатление. Казалось, она распалялась ещё больше. — Это нельзя сравнивать! — Почему же? — Я… я не умерла! И я простила вас. — Так может Нурай, умирая, не держала на тебя зла? — добавил уже шепотом, в странной задумчивости отведя глаза: — И, вероятнее всего, так и было. — Мне… не нужно ее прощение. С этим пониманием у Лале опустились руки: она понуро уронила голову на грудь и, всхлипнув, почувствовала, что дотронулась до тайных уголков собственной души — мрачных и ранее неизведанных. Она вздрогнула, как от хлопка, испуганная тьмой внутри себя. В ней, как и во всяком человеке, живёт эгоизм! Раньше он отступал пред ликом света, но сейчас, хлебнув горечи своих недальновидных решений, Лале вдруг ясно увидела, как люди становятся плохими, как черствеет от боли душа, как закаляется до жестокости характер в непростых схватках с самой судьбой. Да, не все выходят победителями. Не все сохраняют в себе свет. Но свет невозможен без тьмы. Чем ярче горит свеча, тем длиннее тень. Лале отпрянула от Мехмеда, стоило ему протянуть ей руку. Приоткрылся рот, вырвался полувздох-полустон. Лале должны окружать люди, которые бы оттеняли ее свет. Болезненное, саднящее напоминание о том, что она никогда не будет в безопасности. В мире должно сохраниться равновесие. Добрым людям — злые люди. И наоборот. Ради гармонии. Ради взаимовыгодного обмена энергией. — Тебе нужно простить себя. — Но я не могу. Я так виновата перед ней! — Перед ней или перед собой? — Мехмед тоже злился, и чаша терпения переполнилась. Он схватил Лале за обе руки чуть выше локтя, требовательно встряхнул. Скоро она потонет в болоте жалости к себе, если он не выдернет ее оттуда силой. — Будь честна. Обман причиняет лишь больше боли, развращает душу, низводит тебя из дочери султана до уровня падшей женщины, которая не достойна внимания. «Чьего? Твоего?» — думает Лале со смесью ненависти и страха, но вырывается почему-то совсем другое: — Все, что я сказала, вы не должны были слышать. Это только моя трагедия. И пережить ее самостоятельно — мой удел. — Лале, ты целуешь меня без угрызений совести, но не желаешь мне открыться? — Вы… вы слишком опасны. — Если опасен, почему не уйдешь? «Потому что не хочу». — Потому что не могу. — Встань. — Зачем? — Это приказ шехзаде. «Что он задумал?» Но Лале сделала как он велел, расправив складки юбки и неловко помявшись на месте. Она боялась, что он заставит ее сделать что-то ужасное, но он лишь махнул в направлении выхода. — Уходи. Это то, что она сказала ему при встрече в саду. И Лале вдруг осознала, как задели его эти слова, а она, опечаленная смертью подруги, не заметила этого. — Я не ослышалась? — Если только ты не глупа. — Зачем?.. — Ты сказала, что не можешь уйти, но твои ноги здоровы. А если тебе не позволяет уйти что-то иное… Что ж, эта причина не может быть важнее моего приказа. Лале обняла Мехмеда со спины, наблюдая в отражении зеркала за тем, как менялось выражение его лица с жёсткого на нейтральное. — Значит, ты не слышала меня? — Слышала. Но не так отчётливо, как ваше настоящее желание. Вы хотите, чтобы я осталась, — чувствуя каждой клеточкой его нетерпение ответить, Лале прижалась к нему сильнее и прошептала в ухо: — Не вы ли говорили о том, как важно не лгать себе? Будет нечестно, если это правило обязана соблюдать лишь я. Мехмед выдохнул со злостью. — Нурай приняла бы это решение и без твоего вмешательства. Ты милосердна даже к тем, кто этого не заслуживает, но ты не должна брать на себя ответственность за чужие поступки. — Но я ответственна за свои слова. — Чувствовать вину — это твое решение. Ты можешь горевать от боли утраты, никто тебя за это осудит, но только не от вины. — Я… подумаю над этим. — Будь так добра. Лале присела рядом. Ей бы уйти от человека, источающего прямую угрозу своей осанкой, ястребиным взором, устремленным вперёд и сильными руками, что одним взмахом способны отдать приказ снести головы неугодным. Да, вдруг ясно в этот момент осознание, Мехмед станет великим султаном. Вопрос лишь в том, сможет ли Лале встать рядом с ним — сбудется ли предсказание о том, что она никогда не выйдет замуж, а если соберётся, то умрет. «Нурай меня не винит. Я уверена — она желала мне лишь добра, и была бы несчастна, узнав, как я убиваюсь. И пусть тоска моя все ещё сильна, я больше не позволю ей возобладать надо мной». Решение, принятое на трезвую голову, самое верное. Лале безмолвно вышла из покоев шехзаде. Это последний раз, когда она была несчастной и уязвимой рядом с ним. Она не будет омрачать память подруги слезами, ведь до замужества Нурай столько смеялась… Лале твердо решила, что будет смеяться за них двоих.