Давай я помогу тебе согреться?

Белые снежинки кружат в чёрном небе. Они поблёскивают в тёплом свету фонарей, оседая на фигурную плитку тротуара и головы торопящихся прохожих. На улице лёгкий мороз, поэтому они не таят, а маленькими кристаллами остаются покоиться в шерстинках искусственного меха шапок и на чёрных ветвях деревьев. Чуя раздражённо смахивает снег с волос. Но, увы, это уже бесполезно: кончики рыжих прядей потемнели от влаги. Накахара несдержанно рыкает, не в состоянии сделать что-либо ещё, и запихивает руки поглубже в широкие карманы. Хоть ладони как обычно обтянуты чёрной тканью перчаток и сейчас покоятся в карманах тёплой куртки, пальцы всё равно мелко подрагивают от холода. На мгновение мафиози замирает, глядя в тёмное, лишённое звёзд небо. Изо рта вырывается светлое облачко тёплого дыхания. Голубые глаза следят за снежинками, которых за последние несколько минут стало значительно больше. Вздрогнув, очнувшись, рыжеволосый рывком продолжает свой путь, ускоряясь, вжимая подбородок в воротник. Сегодня явно не самый лучший день. Он задержался. Сегодня у него было много работы. До ужаса много. В этом году на удивление выпадает много снега. Из-за нерадужной погоды у него постоянно побаливает голова, и сонливость всё никак не хочет покидать тело. Но работать нужно. Хотя бы на силе пары чашек горячего крепкого кофе и бодрящих перерывов на сигареты. Ещё и погода. Не то чтобы он плохо оделся, но явно не предполагал такого холода. На нём тёплая куртка, но она короткая, совсем не прикрывает стройные ноги, обтянутые неизменными брюками. Лёгкими. Он должен радоваться хотя бы тому, что носит перчатки постоянно, но он вовсе не рад. От мороза у него покалывает щёки и нос. Пальцы на ногах он почти не чувствует. Хоть холод и бодрит, он всё равно борется с сонливостью, которую увеличила ещё и усталость за прошедший рабочий день. Всё, что он хочет, — побыстрей дойти домой, принять успокаивающий и согревающий душ и плюхнуться спать. Лишь бы он смог отогреться, а то в холоде и заснуть не сможет. Благо впереди уже маячит родная высотка. Чуя бы ускорился, если бы не боялся подскользнуться. Гравитация гравитацией, но среагировать он не всегда успевает. А отбить себе копчик как-то не хочется. Оставшиеся двадцать метров рука сжимает в кармане ключи. Вот перед носом выросла массивная дверь, пиликает сигнал, когда она открывается, и Накахара наконец оказывается в тепле. Рыжеволосый блаженно улыбается, на время пряча ключи обратно в карман. Он прижимает ладони к лицу и выдыхает, пытаясь дыханием отогреть покрасневший кончик носа с еле заметными веснушками. Получается плохо, поэтому Чуя отбрасывает эти попытки и спешит к лифтам. Нужный этаж приближается с каждой секундой, с каждой сменой цифр — номеров этажей. Двери кабины лифта плавно и бесшумно раскрываются, пуская Накахару в родной коридор. Вон уже чернеет дверь его квартиры. Громко щёлкает дверной замок. Не менее громко хлопает входная дверь. Чуя невольно облегчённо выдыхает. Наконец-то в тепле. Наконец-то дома. — Скумбрия! Я пришёл! — Кричит рыжеволосый на всю квартиру, пока снимает куртку и вешает её на крючок вешалки в прихожей. Мафиози стаскивает с головы любимую шляпу и отряхивает её. На коврик около входной двери тут же сыпется снег и сразу тает. Только когда Накахара принимается за ботинки, присев на пуфик, откуда-то из квартиры раздаётся невнятное, но громкое «ага». Беззлобно хмыкая, Чуя выпрямляется. С тихим позвякиванием ключи ложатся на небольшую полку. Потягиваясь, рыжеволосый проходит вглубь. Дазай сидит в гостинной, развалившись на диване. В руках какая-то книга, которую шатен увлечённо читает. Чуя пытается разглядеть название, но с такого расстояния не видно, поэтому он просто идёт дальше в спальню. Хотя бы не красная обложка его дурацкой книжонки, и то хорошо. Кто-то может упрекнуть их в чёрствости. Один пришёл, даже не поздоровавшись нормально, пошёл переодеваться. Другой ещё хуже, даже поздороваться не захотел. Но такие уж их отношения. Не пропитаны нежностью, нет с затаением дыхания ожидания возвращения любимого с работы, нет ласковых прозвищ и постоянных слов «я тебя люблю». Но они к такому привыкли. Более того, они сами так захотели, и их всё устраивает. Хотя… Это не значит, что их отношения всегда такие, лишённые любой «нежнятины». Чуя поплотней укутывается в плед, пытаясь согреться. На прикроватной тумбочке стоит пустая чашка, когда-то наполненная чёрным горячим чаем. Сам рыжеволосый сейчас в тёплом свитере и мягких домашних штанах. Он пытается сосредоточиться на содержимом своего смартфона, но получается плохо. Ему всё ещё холодно. Даже после того, как он принял горячий душ, съел довольно большую миску разогретого в микроволновке удона (который заказывал себе на ужин Дазай и который Дазай же оставил Чуе), выпил чашку горячего чая, и сейчас лежит в тёплой одежде под пледом. Чуя со вздохом откладывает смартфон к чашке. Это просто невозможно. Он планировал согреться, окончательно уморить себя смартфоном и лечь спать. Но ему холодно. Он не может спать, если ему холодно. В комнату заходит Дазай и складывает книжку на комод. Ещё не особо поздно, они иногда ложатся намного позже, но сегодня какое-то такое настроение, что хочется лечь пораньше и хорошо поспать. Карие глаза невольно натыкается на нахмуренное лицо, обладатель которого невидяще смотрит в пространство. — Тебе холодно? — В голосе нет беспокойства. Но и безразличия тоже нет. Чуя неопределённо мыкает, передвигая ноги под пледом. Ступни в тёплых носках трутся друг о друга, и пальцы уже лучше чувствуются. Но всё ещё холодно. Дазай застыл, рассматривая мафиози. На такой вопрос он ждёт внятного ответа, а не какого-то там мычания. Накахара это знает, поэтому бесшумно выдыхает и, дёрнув плечом, выдаёт тихое «есть немного». Осаму тут же оказывается около кровати. Под весом его тела сминается одеяло, когда он садится на неё. Бледная рука с тонкими пальцами ложится на чужой лоб. — Ты не заболел? — Немного хмурясь, спрашивает шатен, но ответ и так не нужен: лоб такой же температуры, что и всегда. Чуя лишь отмахивается от его руки, хмыкая: — Нет. Я просто оделся слишком легко и теперь не могу согреться. Дазай складывает руку на постель и замирает. Накахара, приподняв брови, разглядывает его. Он уже жалеет, что сказал это. Потому что выражение лица, которое появляется у думающего детектива, ему не внушает доверия. Между тем, Осаму уже пришёл к какому-то внутреннему согласию, и его тонкие губы растягиваются в заговорщицкой ухмылке. — Не можешь согреться, да? — Дазай неприятно тянет гласные, и это Чуя совсем не нравится. Но прежде, чем рыжеволосый успевает что-то сказать, шатен наклоняется к нему ближе и оглаживает рукой его щёку. — Хочешь, я помогу тебе согреться? На это мафиози фыркает, но не отодвигается: — И как же наш великий детектив мне поможет? Если ты не заметил, я уже всё перепробовал: и тепло оделся, и попил горячего чаю, и… Но шатену явно не нужен этот список, это перечисление действий. Он перебивает Чую поцелуем. Губы соприкасаются легко и просто, ведь они делали это миллион раз. Осаму прикрывает глаза, его длинные пушистые ресницы щекочут Накахаре лицо. Дазай покусывает чужие губы, его рука зарывается в мягкие рыжие пряди. Он проводит по чужим губам тёплым языком, явно намереваясь углубить поцелуй, но у Чуи другое мнение: он отворачивается и одновременно толкает шатена в грудь. — И это твой план, озабоченный ты кобель? — Накахара скептически хмыкает, стирая с губ чужую слюну тыльной стороной ладони. У Дазая дёргаются уголки губ, когда он отмечает, что это сделало чужой рот чуть более пухлым. — Признайся, тебе просто захотелось трахнуть меня. Осаму ехидно улыбается, снова приближаясь к чужим губам. — Не буду лгать. Такое желание у меня тоже возникло, — тихо шепчет он, остановившись в сантиметре от чужих губ. — Но это не значит, что я не хочу тебе помочь. Обещаю, тебе станет жарко… Ох, Чуя обожает, когда Дазай говорит таким голосом. Накахара в тон ему ехидно улыбается, позволяя снова смять свои губы в поцелуе. Они оба знают, что Чуя в девяти случаях из десяти лишь притворяется сопротивляющимся. Конечно, он устал и всё ещё не до конца верит, что это поможет ему, но это не значит, что он против. Дазай, на секунду отлипая от чужого рта, закидывает ноги на кровать и нависает над рыжим. Тот сползает вниз, полностью ложась, и обхватывает чужую шею, утягивая шатена за собой. Осаму беззвучно хмыкает перед тем, как снова впиться поцелуем в чужие губы. Чуя призывно приоткрывает рот, позволяя чужому языку сплестись со своим. Дазай, лаская верхнее нёбо Накахары, стаскивает с него плед, отпихивая его куда-то назад, и запускает руки под свитер рыжего. Обычно у Дазая практически ледяные конечности, и Чуя громко ругается, когда тот залезает ими под его одежду. Но сейчас ладони обжигающе тёплые, и Накахара слегка выгибает спину, подставляясь под эти прикосновения. А Дазай только рад: он медленно гладит пальцами мыщцы пресса, как обычно мысленно отмечая, как он прекрасен. Чуя легко царапает чужую спину сквозь безразмерную футболку, когда чувствует, что воздуха в лёгких начало катастрофически не хватать. Но Дазай лишь ускоряет движения языка, и Накахара в отместку прикусывает его нижную губу, отставляя небольшую ранку. Шатен наконец покорно отлипает от чужого рта, слизывая с губ капельку крови. Губы Чуи пошло покраснели и припухли. От этого чудесного вида на лице детектива снова растекается улыбка. Он наклоняется, чтобы пройтись лёгкими сухими поцелуями по линии челюсти и зацеловать висок. Накахара взъерошивает пушистые тёмные пряди и тихо мычит, когда Дазай, изменив положение ног, давит коленом ему на пах, проезжаясь по полутвёрдому члену. От этих тихих звуков Осаму усмехается рыжеволосому куда-то в ухо, опаляя его горячим дыханием, из-за чего по рукам пробегают мелкие мурашки. Чуя приподнимается, помогая Дазаю стянуть с себя свитер. Тёмные соски тут же твердеют от прохлады, широким языком лизнувшей ему грудь, но шатен тут же наваливается сверху, согревая своим телом и дыша в шею. Но Накахара всё равно тихо хмыкает: — Что-то твоя идея даёт противоположный результат. — А тебе прям уже не терпится? — С ухмылкой отвечает ему Дазай куда-то в шею. Чуя ничего не отвечает, подавляя в себе шумный вздох, когда Осаму мокро целует кадык, слегка прикусывая его зубами. Сейчас на шее рыжеволосого не красуется чокер, и Дазаю ничего не мешает пятнать засосами его шею. Конечно, Чуя потом будет тихо рычать на него, перед работой быстро замазывая тональником все его метки и стараясь не пропустить ни одного красноватого пятна, но сейчас лишь откидывает голову назад, сильнее подставляя шею. Руки шатена блуждают по телу мафиози, прохаживаясь шершавыми подушечками пальцев по каждому кусочку кожи. Это не особо распаляет, но улучшает настроение. И это очень приятно и тепло. Но вот ладони останавливаются на определённых местах, и уже совсем нельзя сказать, что они не распаляют. Одна ладонь лежит на груди, вырисовывая большим пальцем невидимые половинки лун, иногда задевая коротким ногтём твёрдую бусину соска. Другая лежит в области паха, надавливая на него и изредка прохаживаясь по всей длине. Чуя чувствует, как жар приливает к его щекам. Дазай, поставив очередной засос, отрывается от шеи. Чуя тяжело дышит, выгибаясь, подставляясь под его руку, пытаясь получить больше удовольствия. Но каждое движение шатена заставляет лишь шумно выдыхать, но не более. Этого жутко мало. А Осаму не может отвести взгляда от лица рыжеволосого, щёки которого уже так покраснели, а рот скривился в беспомощности. Чуя почти рычит, поэтому Дазай каждый раз его дразнит. Ведь такой Чуя, жаждущий прикосновений, до боли в груди мил. Дазай мягко улыбается, снова наклонившись для поцелуя. Они оба любят целоваться. Любят до жути. Оба говорят, что в их отношениях нет нежности, и поцелуи они тоже не включают. Для них это другое. Что именно, они сами не знают. Возможно, замена слов о любви. Возможно, показатель их физической и моральной близости. Возможно, им просто это нравится, что никак не зависит от их отношений. Причина неважна, но они всегда много целуются. Глубоко, легко, в губы, в висок, в щёку, в постели, на кухне, на улице. Неважно. Просто надо. Чуя жадно целует в ответ, цепляясь за чужую футболку, стаскивая её со спины. Шатен улыбается в чужие губы, отстраняясь, позволяя стянуть с себя ненужную вещь через голову. Накахара привычно цепляется за белые полосы шрамов на чужом теле, которые дома не скрыты медицинскими бинтами, но вот Осаму вновь наклоняется. Кожа трётся о кожу, и ощущения такие прекрасные. На этот раз втягивает в поцелуй уже Чуя, прохаживаясь по ряду зубов. Его широкие ладони ложатся на плечи детектива, легко поглаживая пару ближайших шрамов, вовсе не испытывая от этого отвращения. Уже обе руки Дазая на талии Накахары, давят на очерченные мышцы и обводят тазовые косточки, скрытые мягкой тканью штанов. Пальцы ловко залазят под резинку, и шатен отстраняется, чтобы полностью стянуть их с длинных ног. Чуя снова вздрагивает от холода, но Дазай уже складывает ладони на его бёдрах, широкими движениями растирая кожу. Рыжеволосый благодарно приподнимает уголки губ, притягивая шатена для нового поцелуя. Дазай пользуется его сосредоточенностью на своих губах, чтобы, огладив внутреннюю сторону бёдер, пролезть пальцами под резинку нижнего белья и коснуться горячей возбуждённой плоти. Чуя от неожиданности громко выдыхает в чужой рот, и Дазай с удовольствием ловит этот стон вздох. Осаму прекрасно чувствует, насколько горячий член у рыжеволосого и как он пульсирует в его руках. Шатен, сделав пару дразняще лёгких поглаживаний, заставляющих Чую сильнее сжать чужие плечи, отстраняется, чтобы полностью стянуть с Накахары боксеры. Сегодня у него нет в планах слишком долго дразнить парня, как бы это не было заманчиво и приятно. Теперь немного сухие губы Дазая уже на животе рыжеволосого и оставляют полосу лёгких поцелуев, от которых внизу всё начинает просто гореть, и этот жар распространяется по всему телу. Дазай намеренно избегает стоящего колом члена, головка которого уже блестит от предэякулята, просто складывая руки рядом и поглаживая бархатную кожу. Чуя закусывает губу и тяжело дышит, ощущая, как эти действия распаляют всё сильнее, но не дают нужного наслаждения. Накахара хочет, но терпит. Ведь каждый раз они играют в маленькую игру, выясняя, кто продержится дольше. Не то чтобы победа или поражение в их незаметной борьбе на что-то влияла, но проиграть никто не хочет. Непонимающим может сперва показаться, что Чуя заведомо проиграл. А как же иначе? Как можно терпеть, когда тебя так приятно ласкают, прохаживаясь по самым чувствительным местам, но этого до мысленного воя мало? Но и Дазаю не так легко. Ощущения, когда ласкаешь любимого, не описать. Видеть, как с каждым судорожным тихим вздохом приоткрывается припухший рот. Как он тянется, выгибается навстречу этим ласкам, сгорая от желания. Как жаждет только тебя. В голове тут же рождается тысяча образов о будущих, более серьёзных действиях и о более чувственной реакции. Да и член в штанах уже полностью твёрд. Однако, не стоит забывать, что Чуя устал. Сил уже не хватает на сопротивление, даже самое малое. Поэтому, подставляясь под очередного мягкое поглаживание ладоней, Накахара тихо выдыхает: — Давай быстрее уже. Дазай улыбается. Есть много вариантов язвительных ответов на эту реплику, но сегодня нет настроения немного бесить Чую. Лишь ласкать его, дарить жаркие прикосновения и заставить забыть о других заботах. Поэтому он лишь кивает и, отлипнув от рыжеволосого, немного сползает с кровати. Рядом с кроватью стоит небольшой комод, в котором всегда лежит тюбик смазки. Дазай уверено шарит в верхнем ящике, наощупь ища нужный предмет. И вот пальцы натыкаются на знакомые очертания. Дазай хватает тюбик и возвращается к Чуе. А Чуя за то время, пока Дазай искал смазку, уже успел снова замёрзнуть. Невыносимо. От этого способа тоже толку мало. Ведь стоит Дазаю отойти, как он снова замерзает, и весь эффект, полученный от ласк, пропадает. Чуя хмурится. — Что-то не так? — Дазай, вернувшись на кровать, задумчиво и немного обеспокоенно смотрит на своего парня. — Ну… — тихо тянет Чуя, опустив взгляд. Дазай всё же старается и пытается ему помочь, хотя это и помогает слабо. Но с Дазаем лучше говорить правдиво: ложь он сможет распознать. — Мне всё же холодно. Твой способ тоже мало работает. — Мне прекратить? — Да нет, зачем? — Тогда не беспокойся, — Дазай резко наклоняется и томно шепчет в чужое ухо. — Сейчас тебе станет жарче. Чуя смотрит на Дазая с подозрением — всё ещё не верит, — но позволяет Дазаю развести свои ноги. Дазай смотрит на него с вожделением. Чуя так прекрасен, особенно когда вот так лежит перед ним, обнажённый и желающий продолжения. Лучшее на свете зрелище. Дазай выдавливает на пальцы нужное количество смазки и согревает на самую максимальную температуру, какую только можно добиться таким способом. Сейчас он немного жалеет, что они используют смазку с охлаждающим эффектом. Будь у них другая, Чуя точно мог бы согреться. Но что есть, то есть. Чуя мелко вздрагивает, когда его ануса касаются чужие мокрые пальцы. Дазай слабо улыбается, когда целует его, отвлекая от первых не самых приятных ощущений. Сколько бы раз за день они не трахались, если между этими разами есть хотя бы два часа разницы, то растяжка будет не самой приятной частью. Накахара громко выдыхает в чужой рот, когда Дазай медленно вводит первый палец. Осторожно, потому что не хочет добавить лишних неприятных ощущений. Даже если в их отношениях мало всяких нежностей, к растяжке он относится внимательно, не позволяя себе торопиться или делать кое-как. Хотя после этой медленной растяжки их может ожидать быстрый грубый секс. Но это позже. Сейчас лишь постепенные движения пальцем. Дазай плавно смазывает горячие стенки, в который раз поражаясь, какой же Чуя узкий. Не настолько узкий, чтобы любое проникновение причиняло ему много дискомфорта или даже боль, но достаточно, чтобы Чуя так прекрасно сжимался на его члене. От мыслей о продолжении Дазай резко вспоминает о своей эрекции. Хотя на нём сейчас не брюки, не ужасные во время секса джинсы, а приятные на ощупь домашние штаны, они слабо, но давят на его стоящий член. Побыстрее бы. Всё же, он хорошо справляется с многозадачностью и может быть одновременно и аккуратным, и быстрым. — Дазай… — вяло зовёт Чуя. Он не особо надеется, что ему поможет это согреться, но, как только Дазай вставил палец, причина, из-за который они это начали, отошла на второй план. Он уже хочет и тихим окликом призывает Дазая поторопиться. А Дазай улыбается тому, что их мысли желания так мило совпали. То, что Чуе не терпится, всегда доставляет Дазаю какое-то особое удовольствие. Не поймите неправильно, Дазай всегда чуткий в постели. Он слушает Чую и может понять его отношение к тем или иным действиям, его желания. Да и всё тело Чуи говорит о нужде, но… Иногда в его голове звучит неприятный писклявый голос, который мерзко шепчет. Что он давит. Что он принуждает. Что Чуя соглашается лишь потому, что не может отказать. Как бы Чуя не старался доказать, что любит Дазая по-настоящему, что ему приятны их романтические и физические взаимодействия, внутренних демонов не так-то просто обуздать. Но почему-то от чужих слов, выражающих желание, становится легче. Это затыкает демонов. Наверное, потому что Дазай распознаёт ложь и знает, что Чуя не врёт. Но Накахаре не стоит знать о всех этих мыслях, поэтому Дазай вместо заслуженной благодарности откровенно дразнит. — Как нетерпеливо, — шатен ухмыляется. По-доброму дразнит, конечно. Чуя хочет закатить глаза и тихо цыкнуть, но вместо этого задыхается в стоне, когда Дазай намеренно целится в простату и поглаживает набухший бугорок подушечкой пальца. Это явное поддразнивание, и они оба это знают. Оба знают, что Чуе пальцев мало, особенно, когда он один. Но Дазай, проезжаясь пальцем по простате, не забывает о растяжке, подготавливая Накахару ко второму. Чуя мелко дрожит от удовольствия и почти не замечает, как Дазай приостанавливается, чтобы погрузить в него ещё один. Два пальца сразу же медленно раздвигаются на манер ножниц, растягивая, но это не больно и даже не неприятно. Лишь лёгкое покалывание. Потому что осторожно. Потому что он уже успел привыкнуть. Но Дазай всё равно действует аккуратно, после пары рваных движений туда-сюда снова прикасаясь к бугорку — теперь уже двумя пальцами — в виде поощрения. Чуя от этого движения крупно вздрагивает и расплывается в стоне. Да, этого мало, но это всё ещё чертовски приятно. Растяжка часто подготавливает его не только физически, но и морально, позволяя постепенно привыкнуть к удовольствию, чтобы оно не упало на него водопадом, подталкивая к сверхстимуляции. А Дазай уже вытаскивает пальцы, теперь прижимая к его проходу уже три пальца, блестящих от обильного количества смазки. Он ждёт, пока трепет мышц не ослабнет и пока Чуя невольно не втянет его пальцы сам, и улыбается уголками губ. Чуя стонет, когда внутри оказываются три пальца, потому что это уже конкретное давление. А ещё приятное предвкушение того, что будет дальше. Будет скоро, потому что Дазай не планировал экспериментировать и отходить от главного. От каждого поглаживания набухшей железы от живота по телу расползается жар. Этот горячий комок давит на низ живота с самого первого глубокого поцелуя, но лишь когда чужой палец коснулся простаты, он начал делится жаром с кровью, разносящей его по всему телу. Его щёки уже покраснели, губы приоткрыты из-за тяжёлого дыхания. И от этого вида Дазай, заканчивая с растяжкой, закусывает нижнюю губу. Чуя очень красивый и сексуальный. Сексуальный, сексуальный, сексуальный. Дазай может повторить это тысячу раз, но Чуя всё равно будет сексуальней. И этот прекрасный, сексуальный парень любит его и хочет. Это что-то невероятное. Напоследок Дазай максимально раздвигает пальцы, чтобы уж точно не было никакого дискомфорта. Чуя смотрит на него выжидательно и с предвкушением. Осаму невольно снова улыбается, когда сталкивается с блестящими от желания глазами цвета летнего неба. Чуя, заметив его взгляд и улыбку, улыбается в ответ. И это… так мило. Ками, и они ещё говорят, что в их отношениях нет нежностей?! Дазай официально заявляет, что просто так улыбаться друг другу — самая милая и нежная вещь в мире. Дазай тихо выдыхает, когда избавляется от домашних штанов вместе с бельём. Возможно, это стоило сделать раньше, но с Чуей он забывает о себе, в первую очередь заботясь о нём: о его желаниях, о его удовольствии, о его подготовке. Если раньше, до их отношений Чуя и мог пару раз упрекнуть Дазая в беспросветном эгоизме, то сейчас практически не может этого сделать. Дазай не эгоист в серьёзном понимании этого слова. Увы, это мило и грустно одновременно. Дазай равномерно размазывает смазку по всей длине своего члена, не упуская возможности немного погладить себя. От своих действий он незаметно для Чуи судорожно вдыхает. Но практически сразу же останавливается. Ведь какой дурак отдаст предпочтение простому хлебу, когда перед ним стоит любим торт в полной для него доступности? Дазай не знает, но он явно не дурак. Чуя распластался на кровати, волосы рыжевато-золотым ореолом покоятся на подушке. Он призывно раздвигает ноги чуть шире, слегка закусывая нижнюю губу от предвкушения. Дазай, заставляя себя не словить фиксацию на таком Чуе, подползает к нему на коленях и закидывает длинные ноги на свои бёдра. Узкая ладонь с длинными пальцами погружается в мягкую подушку, когда Дазай нависает над рыжим. Он дарит Накахаре ещё один поцелуй. Не такой, какой нужен в данном положении, более чувственный, а не распалящий, но Чуя улыбается в чужие губы. — Я вхожу? — Дазай, оторвавшись от чужих губ, выжидательно смотрит на парня. Чуя всем своим видом показывает, как он хочет этого, но Дазай знает, что людям свойственно непостоянство. Поэтому всегда спрашивает. Чуя любит это проявление заботы. Накахара улыбается чуть шире, видя, как блестят чужие тёмные глаза, и слабо кивает. Этот ответ был очевиден, но Дазай всё равно выглядит по-милому обрадовавшимся, когда выпрямляется. Он, не упуская возможности погладить чужую мягкую кожу, немного притягивает Чую за талию и толкается. Входит пока только головкой, но даже от этого румянец на бледных щеках Накахары расползается большим пятном, а он сам давится воздухом. Смазки достаточно, поэтому скольжение идеальное, но член Дазая больше трёх пальцев, и появляется давление. Дазай входит медленно, чтобы дать время постепенно привыкнуть, но не останавливается. Это ни к чему. Чуя знаком с ощущением наполненности, он не любит лишних промедлений, когда член уже внутри. Медленный темп вначале нужен лишь для тела, чтобы мышцы после болели меньше, но этот этап они иногда даже опускают. Дазай входит почти до конца, немного не доходя до основания. Головка от последнего толчка проезжается по набухшей простате, и Чуя хрипло стонет, слабо сжимая пальцами простынь. Дазай ждёт, пока Чуя привыкает к его размеру, пока горячие стенки прекратят так ярко пульсировать, делая мелкие толчки, при которых головка слабо потирается о простату, из-за чего Чуя тихо стонет. Дазай внимательно следит за чужой реакцией, отмечая малейшие изменения. Чужие пальцы, хотя всё ещё мелко подрагивают, уже не сжимают судорожно простыни. Дыхание, которое до этого было прерывистым и неровным, уже более спокойное. Чуя приоткрывает глаза, которые в окружающей мути тёплых красок практически блестят голубизной. Смотрит прямо на него, сначала мутно, но потом осознанно. Рот на секунду дёргается, но рыжий всё же ничего не говорит. Но Дазай и так понимает, что Чуя позволил ему продолжать. Чуя делает глубокий вздох, наконец отдышавшись, и… задыхается снова. Из рта вместо выдоха вырывается громкий стон. Потому что темп, который взял Дазай, полностью беспощадный. Он выходит почти полностью и резко входит обратно по самое основание. Кожа сталкивается с кожей, его бёдра хлопают, сталкиваясь с ягодицами Накахары. Смазка пошло хлюпает от каждого толчка. Движения быстрые, поэтому его член буквально натирает бугорок простаты, от чего Чуя непрерывно стонет, хрипло, то тише, то громче. Каждое движение чужого паха для него — взрывы жидкого огня, обжигающие каждую клеточку его тела. Но при этом в этой смеси море удовольствия, пропитывающее его полностью. Вмиг стало жарко. По виску, заставляя кожу блестеть, катится солоноватая капля пота. Румянец окрасил розовым плечи и ключицы. Чуя приоткрывает рот в очередном громком стоне, сжимая до побеления костяшек сжимая ткань простынь. Дазай наклоняет, сгибая его. Это не доставляет неудобства: у Чуи прекрасная растяжка, и он способен и не на такие изощрения. Их взгляды встречаются. У Чую глаза мутные, перетянутые плёнкой похоти и возбуждения, но он всё равно видит Дазая перед собой, видит его мягкий взгляд карих глаз, горящих от наслаждения, его нежно-довольную улыбку. — Д-даз-ах! — Чуя вздрагивает от того, как глубоко толкается шатен. — Я… Досказать не может, задыхаясь в низком стоне, но Дазай прекрасно его понимает — они уже давно вместе — и мысленно продолжает сам: «…близко». Он торопливо кивает, опираясь на локоть одной руки, наклоняясь ближе. Пальцы другой руки отрывают чужую руку от простыни и переплетают их пальцы, сжимая. Он тоже близко. Сначала губы сталкиваются грубо, почти стукаются друг о друга зубы. Но Дазай меняет положение головы, делая соприкосновение ртов мягче. Они любят целоваться перед оргазмом, хотя и поцелуи эти обычно сумбурны и беспорядочны. Потому что они не могут нормально целоваться, они задыхаются, постанывают, размашистые движения сбивают. Но эти поцелуи — любимые, показатель того, что они рядом, когда оба на пике того наслаждения, которое дарят друг другу. Дазай, хоть и любит, когда Чуя получает непередаваемое наслаждение от оргазма без дополнительных стимуляций, в этот раз хочет помочь ему. Этот раз быстрый и немного грубый, поэтому оргазм не должен заставлять себя ждать. Дазай, перенеся вес на другую руку, свободной рукой обхватывает член рыжего. Тот почти не дышит, потому что головка чужого члена как раз снова проезжается по простате. Этого много, но это приятно, очень приятно. Осаму размазывает мутные капли предэякулята, делая скольжение лучше. Ловкие пальцы гладят возбуждённую плоть, надавливая на венки и особо чувствительные места. И этого достаточно, чтобы подтолкнуть к концу. Чуя, сильнее сжимая чужие пальцы, красиво выгибает бледную спину и со стоном кончает, выплёскивая горячие струйки спермы на свой живот и немного на пальцы Дазая. Тот немного хмурится, подталкивая к оргазму себя. Он приходит быстро, почти сразу после оргазма Чуи. Дазай тихо низко стонет, кончая внутрь. Плечи слабо подрагивают, и он подавляет в себе желание плюхнуться прямо на Накахару, вместо этого садится на пятки и медленно выходит. Растраханное кольцо мышц блестит от спермы и смазки. Чуя тяжело дышит, подрагивая. Он чувствует, как из него начинает вытекать чужая сперма. Так себе ощущения, но ему нужно отдышаться. Дазай, удовлетворённым взглядом мазнув по чужому телу, покрытому розоватостью румянца и блестящему от пота, наклоняется, чтобы отвести мокрые рыжеватые пряди чёлки и оставить почти невесомый поцелуй на солёном от пота лбу, и плюхается рядом. Матрас от этого дрожит. Чуя приоткрывает глаза и, всё же переосиливая себя, переворачивается на бок и утыкается в чужую грудь, пахнущую теплом. Дазай, на секунду улыбнувшись, приобнимает его за плечи. — Тебе уже не холодно? — А? — Чуя вяло моргает, пытаясь осознать смысл чужого вопроса. Секс неплохо выбивает все мысли из головы, и он уже успел забыть, почему это всё начало. Но ненадолго: в голове снова появляется довольно далёкая от этого причина. — А, да. Мне даже немного жарко. — Вот и отлично. Сейчас закрепим результат — в душ и под одеяло. И в придачу длинная грелка. Дазай, паясничая, шутит, а Чуя, тихо вздохнув, чуть сильнее прижимается к нему, промычав что-то невнятное. Это безмолвное «спасибо» от него. Безмолвное, потому что в их отношениях нет «нежнятины».