О чувствах и любви к музыке.

Григорий никогда не был холоден к искусству. Его пленили картины, умело написанные искусными художниками, он погружался в чувства персонажей романов и повестей, хорошо переданных писателями, его  заставляли застыть и вечно разглядывать мелкие детали изящных скульптур, завораживали голоса певцов на сцене, чувственная игра актёров. Он чувствовал то, что хотели передать мастера своими творениями, чувствовал частички человеческих душ, что они выкладывали в работы. Но больше всего Волжского привлекали инструменты. И духовые, как, например, флейта, и клавишные, как рояль, и смычковые, как изящная скрипка. Гриша чувствовал все эмоции произведений, хотя сам на эмоции был скуп. Видимо поэтому он захотел самостоятельно научиться играть и научиться передовать то, что он не может передать словами. Никто бы не смог подумать, что такой статный и суровый на первый взгляд мужчина был никем иным, как прекрасным, искусным и виртуозным скрипачём. Обычный образ скрипача в общем понимании никак не вязался с таким, как Волжский, но он не обижался как минимум потому, что это было ему не свойственно. Начал свой путь Григорий с небольшого оркестра. Это был ценный опыт работы в некой команде. Это развило умение слушать не только себя, но и других. Ещё появилось достаточно новых знакомых, с которыми можно было поговорить на тему горячо любимого искусства. И всё шло своим чередом, пока не настал переломный момент. К ним в коллектив на замену бывшему пианисту пришёл новый и он почти сразу привлёк Волжского. Его точёные черты, словно у скульптуры, бледная кожа, словно фарфор и глаза, словно драгоценный камень. И взгляд этих глаз мог пленить любого. Но как он играл, это можно было лишь услышать в живую. Быстрое чтение нот, яркая, и чувственная игра. Его длинные пальцы и быстро бегали по клавишам, и играли плавно и медленно. Локти дышали и сам мужчина полностью отдавал себя игре и инструменту, извлекая звук. Не нужен был ему оркестр, он сам раскрасит и оживит любую мелодию. Он был идеалом, самородком среди всех, а имя его идеально ему подходило – Вильгельм Твагнсте. Его хотелось слушать вечно, но то не представлялось возможным. Постоянные репетиции, а в короткие перерывы Вильгельм часто что-то читал, что отвлекать не хотелось. Да и куча народа. Вильгельму Григорий тоже приглянулся, но не потому что отличался от других скрипачей "образом", хотя увидев мужчину среди них тот был удивлён, но виду не подал. Волжский зацепил его своей игрой и когда Твагнсте услышал её впервые, то понял, что этот инструмент без сомнений подходит ему. Когда после очередной репетиции представился шанс чудесным образом всё же остаться наедине, никто из них решился  упускать эту возможность узнать друг друга лучше. — Сыграйте что-нибудь, Григорий, — вдруг раздался голос Твагнсте в почти беззвучном зале. Он сидел за роялем, а где-то за спиной находился Гриша. Волжский сначала удивился, а затем начал играть свою часть одной из хорошо известных ему партитур, после чего тот же голос сразу его осёк. — Нет-нет, сыграйте то, что вы чувствуете, — Вильгельм так и не двинулся, а за его спиной послышалась мелодия. Григорий ждал этого пожалуй долго, он не сомневался ни в одной ноте. Что-то внутри захлестнуло его, не позволяя остановиться.  Играл он быстро и напористо. Скрипка пела то высоко, то почти сразу возвращалась вниз, и песня эта отражалась от стен помещения, а затем почти остановилась, как вдруг эту мелодию подхватил рояль. Оттенок, скорость, амплитуда, всё было почти таким же, как и у скрипки. Потом подключился второй голос и  они начали петь в унисон. Каждый инструмент украшал, добавлял красок и дополнял игру другого, складываясь в диалог, лица которого словно что-то бурно рассказывали и подтверждали слова друг друга и в один момент –  остановились, окончив и не оставив недосказанностей. Оба замерли, с несколько секунд кажется, даже не дыша, но затем мужчины синхронно посмотрели друг на друга и больше не смогли отвести взглядов. Они были будто обнажены. И Волжский медленно подошёл к партнёру и всё, что он смог сказать, чтобы выразить восхищение, это: — Мне понравилась ваша игра. — Взаимно, — смутившись ответил Вильгельм. Они продолжали смотреть друг на друга, пока не пришёл кто-то из коллег и не объявил о том, что зал лучше покинуть. И как-то так всё началось. Два разных человека, которые могут быть похожи лишь спокойным характером и немногословностью, стали проводить больше времени вместе. Долго разговаривать о схожих взглядах на искусство, прогуливаться по улочкам города и вместе читать  книги. В день, когда Твагнсте впервые пришёл к Грише домой, он увидел пианино, в довольно хорошем состоянии. На вопрос, что оно тут делает, Волжский честно ответил, что сначала хотел играть на нём, но потом он понял, что душа к инструменту не лежит и начал играть на скрипке. Выглядело, как нескрытый намёк, чтобы Вильгельм что-то сыграл. — Ты же разбираешься в классике? — ненавязчиво задал вопрос немец, пока его пальцы бегали по клавишам слегка расстроенного пианино, наигрывая знакомую  мелодию. — Давай, я буду играть, а ты скажешь, что это за произведение. Гриша в ответ хмыкнул. — Давай. — Вот, что я сейчас играю? — аккуратные руки, пальцы молоточком, дышущие локти, расслабленное лицо. Гриша заворожённо наблюдал за исполнителем. — "К Элизе". Бетховена, — распознал он знакомый мотив. Твагнсте ухмыльнулся и переключился на другое произведение. Он начал таинственно, ноты звучали чётко и звонко. Волжский знал сюжет произведения, потому без труда представил чёткую картину, как кто-то крадётся по жуткой пещере с троллями. Он прежде послушал, как исполнитель чётко и без явных усилий передаёт атмосферу, а потом кратко ответил: — "В пещере горного короля". Эдвард Григ. — Это просто. А это, — мелодия стала напевной, грустной. Одна рука уверенно нажимала аккорды, а другая плавно, почти невесомо перебирала ноты. — Шуберт. "Вечерняя Серенада", — сказал Григорий совсем тихо, чтобы не мешать и с замиранием сердца продолжил слушать концерт лишь для него. Вильгельм сыграл ещё две части произведения и плавно опустил руки на колени. Оба помнили, что это была лишь малая часть большого и разнопланового произведения, но Гриша не осуждал. Всё же Твагнсте помнил многое наизусть. — Я уже говорил, что восхищаюсь твоей игрой? — Говорил, Гриша, — бледные щёки покрылись лёгким румянцем и видимо, чтобы добить пианиста, Волжский нежно взял чужую тонкую руку и невесомо коснулся губами тыльной стороны ладони. С задачей он справился. Карьера с того момента пошла в гору. Они, как выдающиеся музыканты выступали отдельно. На концерты собирались толпы. Ещё, они солировали как специально приглашённые музыканты в целых оркестрах. Совсем редко участвовали в конкурсах, не потому, что сомневались в своих способностях, а потому, что им не нужно было тешить самооценку. И один и  другой были безупречны на каждом конкурсе без усилий. Один раз Вильгельм поучавствовал и оказался лишь вторым. Он, и вторым? Мужчина не сильно расстроился и спокойно ушёл домой. — Виль, ты самый лучший музыкант. Ты играешь лучше всех. У жюри нет слуха. Они просто куплены. Ты был безупречен, — приговаривает Волжский не поскупаясь на комплимены и целуя каждую часть тела возлюбленного, который сидит у него на руках. Твагнсте правда был не сильно расстроен, но не воспользоваться положением не мог. Не то, чтобы он редко получал от Гриши похвалу и ласку, просто Волжский слишком уверенно доказывал ему его особенность, безупречность и превосходство над другими в его честных глазах. Да так, что даже те, кто игру Вильгельма считают бездарной, убедились бы в обратном. И даже если Григорий знал о том, насколько Твагнсте плевать на результаты конкурса, то всё равно не упустил бы возможности тысячу и тысячу раз выразить своё восхищение. А Вильгельм, прикрыв глаза, просто тонет в нежных объятьях сильных рук любимого человека и ласканиях слуха мягкого, бархатистого голоса, который слушать хотелось вечно, и не важно, чтобы он произносил. Будь то грязные оскорбления в постели, или искренние признания в любви. А больше ничего и не нужно.