Сахарный сон

Весна. Время радости, счастья, умиротворения. Воздух перманентно пропах приближением лета, не ототрешь как ни старайся. Время ожило – тоже расцвело – и теперь можно спокойно дышать полной грудью. Вот так – вдох, выдох. Невероятно, как все вдруг потеряло свой тонный вес и вдруг бац! – взмыло в небеса! Уже на плечах не давит по две горы с каждой стороны, роняя к близлежащему сугробу головой вниз, намереваясь прикончить с концом. Теперь с плеч спархивают разномастные бабочки, подхватывая тебя с собой и наперебой приглашая идти срочно за ними. И кто Феликс такой, чтобы их ослушаться? Рожденный под полной луной, зацелованный солнцем, укрытый облаками и пахнущий звездами. Такой не может не знать язык бабочек – в его случае это просто противозаконно. Поэтому он нетерпеливо, совсем не осторожничая и весело хихикая сквозь леденцовые зубы, поскакивает, прорезая поле. Выжженные недавно проснувшимся солнцем волосы порхают в такт бабочкам, сливаясь с сородичами. К ресницам прилипло счастье. Оно схватилось во время поднимания ранним утром легкой лохматой головы с подушки и стойко держалось даже при умывании лица. Феликс был не против. Счастье пахло мамиными поцелуями, сахарной ватой, клубничной жвачкой и мятой. Оно вовсе даже не мешало ни моргать, ни смотреть и даже ни поворачивать имбирные радужки в его поисках. Трава слышала и слушалась. Танцевала с ним легкий вальс под властью ветра, шептала на ухо все услышанные когда-то приторные приятности, щекоча голосовые связки. А бабочки все щебетали, садились на щеки, гладили их своими изящными крылышками и вели дальше, в их место. Плакучая, но не плачущая ива тихо стояла у зеркального озера, скрывая от чужих глаз племянника тумана. Черные смолистые волосы ураганом валялись на плечах. Иногда из этой несуразицы поодиночке несмело выглядывали косички, но тут же исчезали на общем фоне бедствия. Шелестя висящими на ветках амулетами, Феликс прохихикал: - Ты снова забыл расчесаться перед выходом? - Да я отсюда и не уходил. Тихий бархатный голос гладил уши своими пушистыми лапами, убаюкивая и заманивая в свои безвылазные сети. Хенджин развернулся к вошедшему солнечному зайчику, звенящему амулетами и сверкающему бабочками. Древесного цвета глаза растаяли, изобразив полумесяцы, а края губ непроизвольно поползли вверх, к щекам. Веснушчатое дитя вдруг всполошилось: - Ой, простите, совсем забыл про вас. Он достал из кармана крошки от овсяного печенья и протянул ладонь с ними вперед. Порхающие тельца тут же кинулись к еде, и, быстро все сметя, поцеловали Феликса на прощание. Еще свидятся. Ива баюкала, нашептывала на ухо колыбельные и ласкала ветками-руками с тысячью амулетов, зеркал, оберегов и просто красивых безделушек, однажды случайно найденных на дороге. Все причитания и предосторожности о том, что они могут быть прокляты, были не услышаны, а нарочно пропущены мимо ушей. Ведь ива, их ива, особенная. Она родная. Греет объятиями в прохладный вечер, баюкает в сонный полдень и рассказывает сказки, если вежливо попросить. А еще прячет все сказанные ей когда-то секреты. - Хенджи, куда мы вчера спрятали то печенье с шоколадом? Браслетчатые руки обыскивали ласковые корни покорного дерева в поисках тайника. На глаза и в ловкие пальцы попадались банки с зубами зубной феи, собранными как-то рано утром магическими травами, чьими-то крошечными костями и хрящиками. Вроде как кроличьими. Вон выглянула засоленная две недели назад лягушка. Хенджин выловил ее из пруда, а Феликс нашел ее интересной и необычной. Так она и оказалась тут, в корнях и банке. Что-то пропела детская погремушка с замысловатыми узорами, но тут же замолчала. Звякнули бусы, и увенчанная заколками голова повернулась в противоположную иве сторону: - Ты не прятал их. Они в сумке. Бедная холщовая сумка тут же чуть ли не по швам затрещала от напора: на землю посыпались самоцветы, карты таро врассыпную нарисовались в лилию, богомол Клаксон аккуратно пополз на прогулку, а печенье было героически извлечено и спасено из плена коварного дна беспощадной сумки. В награду отважному рыцарю Ли Феликсу было отдано это самое печенье ему же на съедение. Превосходная сказка. Ликс беспардонно падает в чужие, уже заготовленные для него, долгожданные объятия. Солнце ложится на щеки, пробуется на языке и ,сладко засыпая на закате, скрывается за листьями, просвечивая через стеклянные амулеты ласковой улыбкой. Оно напоследок легонько погладило по голове и поцеловало в лоб на прощание. Звезды еще не проснулись, зато луна миролюбиво поглядывала за ними. Печенье хрустело и падало крошками на шорты, футболку и родные руки, умостившиеся где-то в районе конца реберных костей, и заставляя их неестественно нагреваться. Но Феликс уже привык и ему это нравиться. Кости светятся, греют и потрескиваются от счастья. Ива закрывает шторами-ветками своих детей от внешнего, сейчас совершенно ненужного им, мира. Им хватает их крошечного. В нем только Ли Феликс, беспощадно разгрызающий леденцы и ежедневно носящий в карманах по две галактики. В нем Хван Хенджин, не любящий шумных мероприятий и вяжущий на спицах в бессонные ночи. И ива, спящая и любящая своим задеревенелым сердцем. Когда-то оно еще билось зеленым, бледным и хлипеньким росточком. Было молодым и глупым. Но всем приходится взрослеть. - Сегодня обещают звездную тихую ночь. – Линялые от несметного полчища разных красок и тоников хлебные сейчас волосы заплетались в косичечки аккуратными движениями сухих рук. На пальцах Хенджина специально для Феликса спали малюсенькие резиночки для волос – он каждый раз заплетал ему разные косички. - Тогда можно будет послушать, о чем звезды друг с другом шепчутся, - леденцовые зубы обнажили свои клыкастые отростки. В ответ сверху слышен лишь добрый смешок: - Обязательно. Легкий поцелуй в макушку чарует туманным теплом. Оно не обжигает, приятно греет и охлаждает вместе, немного остужает горящего любовью Феликса. Подбородок ложится на хлебную макушку, а счастливые раухтопазовые глаза забвенно припадают ресницами к щекам. Они сами создали свою сказку и совершенно не собираются никогда из нее вылезать. Ни под каким предлогом. Их жизни и судьбы сплелись в одну косичку, склеенную суперклеем и украшенную блестками, звездами, лентами и сотнями других побрякушек. Все звенело, блестело, чешуилось и жило. Каждая соринка, упавшая на случайный волосок становилась большим – частью их истории. Их нежной и мягкой истории внутри теплой и ласковой ивы.