Осенние

— ... в радости и в горе, в бедности и богатстве, пока смерть не разлучит вас? — Да. Пальцы Шелли вздрагивают, когда Ричард сжимает ее ладонь в своей. Лучше всего женщины рода Рейнсворт умеют встречать осень. С пламенем кленовых листьев, с пузырями на лужах, с росчерками дождя, с треском дров за каминной решеткой приходит их время, что странным образом лишено всей той прилагающейся к осени хандры, которая делает мысли хмурыми, а душу — глухой; время раздумий, дробного перестука вязальных спиц, пялец с вышивкой, пропитанных пылью книг, полночных разговоров, притушенного смеха, сплетен, малинового варенья и таинственных, понятных лишь друг другу истинно женских улыбок. Осень жизни они тоже встречают с улыбкой — это видно по Шерил. «Осенний род» — говорят о цвете их глаз и волос: одинаково медовые розы во взгляде, одинаково русые локоны. На старинных торжествах перед высокородными особами расстилали багряные ковры — перед женщинами рода Рейнсворт, в жилах которых течет кровь королей, расстилает такой же ковер осень; потому-то осенью в их среде так часто бывают и свадьбы. Капли дождя упругими шлепками бьются о стекла кареты, а молодая Шелли, кажется, — вся целиком кипучая яркая радость: для нее и дождь не дождь, а падающее с неба конфетти, и кроны деревьев — торжественное убранство зала; Ричард держит ее за руки невесомо и бережно, и в его улыбке заверение, обещание, надежда — но неведомый рок отмеряет мужчинам, породнившимся с женщинами семьи Рейнсворт, ровно десять лет жизни, и гнусный червячок страха точит Шелли изнутри, подло, мерзостно, въедливо точит — в этот день, в самый счастливый день, и никуда от него она не в состоянии сбежать. Шелли знает, что первой у них родится дочка. Ричард согласен и горд — он трудолюбиво таскает в гостиную, где читает Шелли, охапки по-браконьерски нарванной в саду бархатной сирени, рыжие гладиолусы и, конечно же, розы — цветом один в один как глаза, что с тихой любовью глядят на него поверх книжного переплета. Они сочиняют имя, которое непременно будет начинаться с «Ш», и готовят в доме детскую. В поисках меренг Ричард обшаривает все кондитерские лавочки Риверры, а потом, глядя, как Шелли их ест, запивая томатным соком, качает головой, смеется и предупредительно протягивает нанизанное на вилку хрустящее куриное крылышко. Он, врач по профессии, впервые столкнувшийся так близко с тем, какими причудливыми бывают гастрономические предпочтения женщин во время беременности, сияет, будто только что защитил по этому поводу научную диссертацию. Хотя, разумеется, диссертация ни при чем — просто теперь он чувствует незримое присутствие рядом с ними еще одной крошечной жизни. И эта жизнь появляется на свет почти на месяц раньше срока, словно решив устроить взрослым не то сюрприз, не то неприятность — а Ричард на работе, в лазарете «Пандоры», ставит сотрудникам плановые прививки от гриппа. Он мчится по апрельским лужам, из-под копыт коня летит на прохожих вода, и дома его ждут уже двое, и «Шерон» он придумывает, спешившись у самых дверей. Она растет — леди Рейнсворт в будущем, но пока такой еще ребенок. Непоседливая, ясная, смешливая. Иногда беспричинно задумчивая: теплое зарево глаз заволакивается дымкой, улыбка становится рассеянной, голосок неслышным. Осеннее дитя, почему-то родившееся весной. — Ричард. Ты должен быть осторожным. Осталось пять... — Лет? — муж подбрасывает к потолку хохочущую от восторга дочь. — Пять лет? В самом деле? Это что, так сказала твоя мать? — Рик! Шерил Рейнсворт — сова: много знает, мало говорит, но этой малостью царапает пребольно. Так похожая на свою Цепь, опасно мудрая, кутающаяся в шерстяную шаль, как в подобранные огромные крылья, с неоднозначно-хитрым прищуром чуть выцветших глаз. Которые когда-то, верно, тоже были медовыми, а к старости пожелтели, словно у хищной птицы. — Это она определяет, сколько мне осталось жить? Она, эта старая гадалка, этот кислый сухофрукт? Шерил не любит Ричарда. Ей не по душе его белый халат, запах карболки, блеск скальпелей, его ловкие деловитые руки, очки с толстыми линзами, врачебные, вызывающие в своем кощунственном бесстрашии шутки про смерть. Ричард благодарен и щедр: он платит Шерил тем же. В меру вежливо, в меру спокойно, в меру молчаливо. В меру ли? — Нет, Рик, — но Шелли не слушает слова, которые могут вызвать новый скандал. — Это проклятье моего рода. — Чушь, — заявляет муж и дергает Шерон за радостно-голубой бант. — Рик. Ты знаешь, почему в семье Рейнсворт нет ни одного мужчины? — Переели спаржи и умерли от несварения. — Рик! — Можешь не волноваться, милая: я ведь спаржу не ем. Эй-эй, Шер, забияка, оставь в покое мои очки... Зато Ричард курит — плотный аромат сладковатого табака разносится по дому, перебивая всегдашние пряно-прохладные ноты осени (Шерон смешно морщит свой вздернутый носик и фыркает: на самом же деле она от этого запаха в восторге). И работает допоздна: в маленьком кабинете, за грудами бумаг, ведущий врач организации «Пандора» не забывает о тех, кто в нем нуждается. Днем он часто разъезжает в своем экипаже по окрестным деревням: прописать мазь от болей в спине старому кузнецу, лекарство от краснухи ребенку, таблетки от бессонницы его матери. Всеми привечаем и узнаваем, он, чуть сутулясь, входит в дом и улыбается, веселым жестом снимая шляпу: — Ну-ка, люди, что это вы тут удумали — болеть? В такую славную осень? Ричард безвозмездно добр. С бедняков он никогда не требует платы — потому, видно, его и любит весь деревенский люд. Случается, нищих и бездомных он пристраивает на зиму в главный лазарет — подальше от ледяных объятий стужи, поближе к заботе и теплу. — Всегда помогай людям, Шелли. Всегда. Если однажды у твоего порога преклонит колени безродный бродяга, пригласи его в дом. Так часто сейчас вместо протянутой на помощь руки видишь волчью лапу... — Бродяга? А если он убийца, преступник? «Грязь, — хочет сказать Шелли. — Пепел? Нечто опустившееся, отжившее, то, что сгорело и уже не годно ни на что иное, только как пачкать?» — Мы не волки, — лаконично отвечает муж. И продолжает, будто пронзив ее мысли взглядом из-за стекол очков: — И люди — не зола. Куда как проще собрать мусор в совок, признаю. Но из остатка отцветших ноготков при должном уходе совсем скоро поднимутся новые ростки — просто не нужно путать понятия «пыль» и «семена». Минует луна, которая уже по счету, и Шелли не спит, вслушиваясь в мерное дыхание спящего рядом. Жив, пока еще жив, но что, если это «пока» тоже идет к убыванию совсем как вон тот тоскливый, желтушно-бледный ущербный месяц... Он греет ее руки в своих, потому что на веранде этим вечером довольно холодно. Прерывистое дыхание норда несет запах опавших лепестков и влажной земли. — Теплый, — Шелли прислоняется щекой к сложенным в замок пальцам. — Теплый — значит живой? — Ага. — Так-то. Вот и оставьте свои предрассудки при себе, барышня: я жив и надеюсь дожить до ста лет. Сто лет, Шелли, не меньше. Как тебе? Шерон уже семь. Похожа на мать, даже очень: те же медовые блики в глазах, те же топленые розы. Все норовит вскарабкаться на колени и, стянув очки за дужки, важно пристроить их к себе на нос. А Ричард чуть покашливает — в своих бесчисленных разъездах он подхватил простуду и этому удивительно рад. — Я доктор, — с забавной гордостью герцог Рейнсворт отстраняет руки, протягивающие ему широкий зеленый шарф, а Шелли слышится: «но еще и человек, и болеть имею право». — А потому знаю, что такая мелочь, как простуда, не обязывает к ношению шарфов. И вообще, клин клином вышибают. Этот же шарф он, словно раздумав, все же забирает, но лишь затем, чтобы набросить Шелли на плечи, а потом аккуратно намотать чуть ли не до носа — под ворчание жены, что очень похоже на настоящее, рассерженное, но не дотягивает октавы на три, и внимательный взгляд дочери. — Вы вдвоем, а я одна. Хочу братика, — вдруг громко заявляет Шерон. Муж с женой переглядываются и дружно краснеют. — Доживем с тобой до ста? — спрашивает Ричард у Шелли. — И они — вместе с нами. Его рука под столом ложится на округлый, тугой, уже явно заметный под оборками платья живот; Шелли тихо и ласково улыбается. — Как же мы ее назовем? — Его, — уверенно отвечает муж. — Но я пока не знаю. — Этого не должно было случиться. — Ричард... — Не должно было. Я — доктор. Доктор, понимаешь?! — Рик, — подушка тянет вниз, затылок тяжелый-тяжелый, но Шелли приподнимается и тихонько гладит опущенную голову. Шелли хочет объяснить, что как раз таки в том, что он доктор, нет ни частички вины, но человек, стоящий на коленях у ее постели, не слышит. Если бы здесь была каменная стена, он бы бился об нее головой — о, с какой радостью бился бы, но есть лишь простыни и матрас; хорошо хоть, в них можно спрятать лицо. Шелли стала только еще более спокойной и мягкой, чем была прежде, когда маленькое существо внутри нее умерло; Рик же постарел лет на десять. Могильщикам всегда кажется, что им заплатили мало. За небольшую ямку и надгробие из белого мрамора они запросили втрое, оправдываясь тем, что октябрьский суглинок копать неудобно, — тупятся лопаты. Там, в сырой разбухшей земле, напитавшейся соками прошедшего лета, муж и жена похоронили ту, — того — кому они так и не придумали имени. Вечереет, гаснут восточные фонарики, — давний подарок Шерил от герцога Бармы — заливая мокрую брусчатку нежным цветом подтаявших роз. В комнате жарко дышит камин. Шелли сидит в кресле с шитьем и смотрит, как Шерон повязывает бант, выдернутый из густого хвоста темно-русых волос, Ричарду вместо шейного платка. У мужа совсем седые виски, но рядом с дочерью ему не дать и двадцати пяти. В такие моменты Шелли думает, что сто лет — пустяк пустячный. Им троим можно смело жить и двести, и триста, и тысячу. Главное, чтобы все были вместе. — ... в радости и в горе, в бедности и богатстве, пока смерть не разлучит вас? — Да. Могильщикам всегда кажется, что им заплатили мало. Пусть даже и за яму, вырытую для супруга герцогини Рейнсворт. Дождь наискось хлещет по черной вуали, сквозь которую Шелли смотрит, как отца ее дочери опускают в распахнутый зев земли. Десятый год кончился, Ричард умер, осень пришла. — Мама? — Шерон тянет ее за рукав. Она, маленькая и бледная, такая красавица в этом мрачном глухом платье — мать в миниатюре, бабушка в прошлом. Но Шелли никогда не позволит себе даже отголоска страшной мысли о том, как же идет всем женщинам их семьи вдовий цвет траура. — Мама... Куда он ушел? — Далеко, милая. Но одно я знаю точно — дождя там нет. Говоря, Шелли представляет, как по весне посадит на могиле ноготки. Шерон вкладывает в ее ладонь свою крошечную ладошку. Руки у обеих холодные, дождь холодный, земля холодная, в медовых глазах Шелли расцветает желтизна, Шерон не плачет. Лучше всего женщины рода Рейнсворт умеют встречать осень.