The first shot is the last one

У Химчана руки трясутся, все валится, он упускает мелочи, роняет сумки и плеер. У Химчана слезы по щекам, а он говорит, что из-за ветра слезятся, что книга трогательная. Ну да, сухой и глупый роман писаки из грязного подвала очень трогателен. Да было бы ему кому врать, он не читает романы, не плачет над книжными трагедиями в слишком приторном мире. Правда, г-н Ким ловит себя на мысли, что у него самого мир был слишком сладким, в розовой глазури с шипучими карамельками. Вся сладость стала слишком приторной и тошнотворной, когда Енгук стал таскать в дом по вечерам цветы, бесстыже соблазнять парня, дарить шоколадные конфеты, которые Химчан когда-то любил, а теперь и есть их не может. Банг перестал быть тем, кого полюбил Химчан, и, честно признаться, Хим любил ту наигранную грубость и хамство Енгука, те нередкие язвительные замечания, болезненные укусы на шее и ключицах. Нет, парень не любил побои, не любил, когда ему по голове прилетало бутылкой или кулаком, а удар у Енгука, к слову, сильный, точный и хорошо поставленный. Банг – офицер, у него на поясе кожаная кобура и полный магазин патронов. И Химчан и боялся бы меньше, если бы рука у того дрожала, когда он стреляет в преступников. Но вот нет, у того не то, что рука не дрожит, так он и в лице не меняется, попадая в голову грабителю или маньяку. Банг – не просто офицер, он хладнокровный убийца, который сам так и норовит сломать эту тонкую грань и скатиться на сторону преступности. Химчан перестает улыбаться, когда Банг приходит весь в крови. И ладно бы в своей, да у него только бровь рассечена, а рубашка насквозь пропитана. Химчан молча обрабатывает бровь, выслушивает грубую нецензурщину в сторону «тех ублюдков, что только и могут размахивать ножами». Парень не отвечает, только кивает. Он не понимает, он делает вид, он не хочет понимать. Губы Енгука такие же грубые, сухие и холодные, как сердце офицера, но Ким не противится, он послушно терпит уже не ласку, а какую-то невыносимую пытку в виде поцелуев. Рубашка дешевая, в клеточку, летит разорванная на пол, а Химчан закрывает рот рукой, жмурится и головой мотает. Он не хочет больше этого, он не хочет разводить ноги перед убийцей, не хочет больше его любить, но его не спрашивают. Банг бесцеремонно его нагибает, без особых церемоний и прелюдий берет прямо на кухонном столе, не обращает внимания на вопли и сопротивление Химчана, лишь бьет его пару раз лицом о каменную столешницу. Химчан отключается тут же, замолкает, больше не кричит от боли, от нежелания, он просто лежит на столе, а по губе кровь. Он не хочет этого прощать. Хватит. В сумку летят немногочисленные майки, пару штанов, на плечи накинута ветровка, а глаза смотрят под ноги. И Химчан тихо уходит, слушая храп Банга, что уже успел уснуть мертвым сном. Дверь за спиной закрывается, парень идет вниз по улице к остановке, замечая вдалеке нужный ему автобус. Но не проходит и трех минут, как вдруг властный голос заставляет вздрогнуть, остановиться и боязно оглянуться. Оглушающий выстрел, крики и пронзающая боль где-то между ребер. Химчан падает на колени и думает, что так даже лучше.