-
24 сентября 2023 г., 20:37
За два месяца до того, как Сынмина не стало, он позвонил Чонину в последний раз.
Это было посреди ночи — в пять утра, если быть точным — всего за несколько часов до того, как Чонин проснулся бы по своему будильнику. Вместо этого его разбудил гавкающий рингтон, который он установил на Сынмина. Он слепо нащупал телефон, чтобы ответить далёким от восторженного: "А?"
– Доброе утро, – бодро приветствовал его старший.
– Ты спятил? Ещё даже солнце не встало.
– Если судить по часам...
Чонин простонал, ведя ладонью по покрытому сонной пеленой лицу.
– Слушай. Только то, что ты жаворонок, не значит, что и я тоже. Что такого важного случилось, что ты решил позвонить мне в такую рань посреди недели?
– Эм, – Сынмин замялся. – Не уверен, можно ли расценивать это как нечто важное.
– Ладно, что ж, поделись и я скажу.
Донёсся шелест простыней, треск осторожных вдохов. Сынмин ничего не ответил. Чонин ждал, потирая сонные глаза. Из-за оконных занавесок выглядывала яркая голубизна, тянущаяся над головой. Чонин мог почувствовать тишину в сердце.
– Алло?
– Я хочу мяса, – наконец, произнёс Сынмин.
Сынмин, несомненно, был худшим поваром наряду с Чанбином. Чонин помнил все неудачные попытки приготовить оладьи из кимчи и пибимпаб, когда они были ещё первокурсниками, но каким-то образом среди полной тишины и напряжённых взаимоотношений между всеми ними, Сынмин вдруг приобрёл Минхо — что не имело никакого смысла, потому что Минхо никогда не позволял никому вертеть собой, как вздумается — но Чонин давно перестал копаться в вопросах, которые никогда не поймёт.
– Почему ты не можешь попросить одного странного хёна приготовить тебе мясо?
– Он занят, – ответил Сынмин неестественно быстро, – так что, может, мы с тобой могли бы сходить куда-нибудь, пока не может он?
– Я тоже занят, хён, – Ян поднялся на локте. – Я теперь большой мальчик, и у меня есть работа, помнишь?
– Когда ты будешь свободен?
– Я не знаю. А мы не можем, типа... поговорить об этом, когда я нормально проснусь? Я отправлю тебе своё расписание попозже, – Чонин упал обратно на подушки, натягивая одеяло на плечи. Сынмин молчал, поэтому Чонин продолжил. – Это всё? Теперь ты позволишь мне спать дальше?
– Ладно, – ответил старший. – Не забудь.
– Да-да.
Чонин так и не отправил Сынмину своё расписание. Сынмин никогда больше не звонил и не писал. Нехарактерный звонок был сложен и запрятан глубоко в сознании Чонина, похороненный под завалом работы, заработка, и самообеспечения — когда младший справлялся с усталостью, давящей на кости, каждый раз, когда возвращался домой после долгого рабочего дня и выживал на чашке рамёна. Быстро, легко и удобно: жизнь, к которой он стремился, которой хотели для него родители.
Но провал в памяти был лишь оправданием. Чонин устал от упорного стремления Сынмина снова собрать всех вместе. В жизни Яна больше не было места сумбурным людям и сумбурным чувствам; все они были пережитком прошлого. Чонин стал жить дальше. Почему Сынмин не мог начать жить дальше вместе с ним? Почему Сынмин не мог понять, что его усилия никогда не принесут плодов? Всех и разбросало по разным местам. Хёнджин стал злым, а Джисон стал недоверчивым. Чан отдалился от остальных, а Феликс уехал. Чанбин стал легкомысленным, а Минхо так и не вырос из своей апатии. А Чонин... Что ж, он просто закрыл на всё глаза, так ведь? И теперь все они разошлись. Если тыкать палкой в мёртвое, оно не оживёт.
Но спустя неделю после того, как Сынмина не стало, Чонин осознаёт, что всё равно тыкает.
– Ты можешь попросить его, – говорит ему Чан, пока они смотрят, как Минхо уходит. – У тебя всё равно больше шансов. Мне кажется, ты всегда занимал в его сердце особое место.
– Он не выглядел так, будто я для него особенный.
– Когда он вообще показывал, что чувствует?
Перед кремацией Хёнджин отвёл Чонина в сторону и потребовал ответа, почему Минхо был там, почему он вообще потрудился явиться, если выглядел так, словно готовился к непогоде и чьей-то незначительной смерти.
– Его вообще никогда не волновал Сынмин, – зло бросил Хван. – Они никогда не были... он не был... Господи, нахера ты ему позвонил?
Чонин не знал. У него не было ответа на этот вопрос. Во время церемонии лицо Минхо оставалось неизменным, будто полотно картины. Отстранённым, серьёзным. Руки в карманах. Глаза в сторону, затемнённые мрачными оттенками. Чонин думал, что это скорее его лицо принадлежало тому, кто должен быть мёртв. Тому, кто умер.
– И то верно, – бормочет Чонин.
– По крайней мере, попробуй и посмотри, как всё пройдёт. Я думаю, мы все могли бы... ну, знаешь, сейчас хотя бы попытаться.
Чонин бросает взгляд на Чанбина, нависающего над разбитым Джисоном и не решившего, куда деть руки.
– Наверное, ты должен что-нибудь с этим сделать.
Чан улыбается, едва заметно и горько.
– Да. Должен.
Чонин открывает рот, собираясь извиниться, что затронул больную рану, когда Чан гладит его по макушке. На мгновение прикосновение сбивает его с толку. Тёплое, нежное. Мышечная память между самым старшим и самым младшим. Прошло много времени с тех пор, когда кто-либо из них делал подобное. Чонин даже не осознавал, как сильно он скучал по Чану — скучал по всем — до этого момента. Сердце ощущается как мокрое полотенце, которое скручивают, выжимают остатки обиды и роняют к ногам ждать, когда снова вывернут наизнанку.
– Пора поиграть в миротворца. С тобой всё будет в порядке?
Чонин сглатывает. Он просто голодный.
– Да.
Чонин уходит. На улице идёт снег. Он понятия не имеет, куда идёт. Он хочет найти Минхо. Он хочет узнать, почему Минхо делает вид, будто они с Сынмином не были близки всё то время, пока остальные растворились с лица Земли — словно всё, что сказал Чонину Сынмин с робкой улыбкой на лице не имеет никакого значения теперь, когда он мёртв.
Церковь, которую посещал Чонин, утверждает, что души живут дольше, чем их физические тела. Живут ли они дольше памяти о них? Сынмин должен вернуться, чтобы доказать, что они неправы. Чонин предпочёл бы, чтобы все они оставались такими же жалкими, невыносимыми и были чертовски далеки друг от друга, если бы только это значило, что Сынмин останется в живых.
Он снова плачет. Он смотрит вниз на свой телефон, на неотвеченное им "Давай поедим вместе" месячной давности. Он покупает чачжанмён в своём любимом ресторане и ему кажется, что у блюда вкус грязи.
//
Какое-то время Чонин живёт со своими родителями. Он снова чувствует себя ребёнком, когда мама обнимает его, пока он засыпает. Будто он никогда и не взрослел. Весь день и всю ночь Чонин думает о том, как Сынмин оказался в тот вечер возле реки. Сказали, это была случайность. Он поскользнулся? Он ударился головой и потерял сознание? Он так сильно задумался, что не заметил ухаб, или машину, или велосипедиста? Он слишком мало ел и поэтому ему не хватило сил, чтобы удержаться на плаву? Он нашёл в воде что-то, что оказалось ценнее суши? – Чонин, сказали, что это был несчастный случай, – Хёнджин трёт пальцами потрескавшиеся губы. – Дело закрыто, так что прекрати это. Нам не нужно знать, как он... нам не нужно знать. – Я просто... – Нам не нужно знать. У Хёнджина тот же злобный взгляд, что и много лет назад, которым он одарил его, когда Чонин спросил, почему он не хочет наладить отношения с Джисоном — суровый, с пляшущими в них синими огоньками и кулаками, сжатыми так крепко, что они начинают дрожать. Поэтому Чонин делает то, что у него получается лучше всего — он отводит взгляд. Кажется, никто не разделяет мысли Чонина докопаться до сути. Ни один. Минхо говорит, что это уже не имеет значения, но, кажется, для него вообще никогда и ничего не имело значения — ни когда всё между ними развалилось, ни когда объявили о смерти Сынмина. Такой холодный, такой бессердечный. Но Минхо не всегда был таким. Под защитной оболочной скрывалось тепло. Чонин знает, он видел его. Он слышал его. Чувствовал, когда однажды Минхо взял его за руку. Тогда что, чёрт его дери, это? Это неправильно. От этого Чонину хочется заплакать и что-нибудь ударить. Ему хочется возненавидеть Минхо, пока от него ничего не останется. Но Чонин не может, даже если бы попытался. Он не может ненавидеть его так, как ненавидит Хёнджин. Сынмин ни за что не простил бы его, возненавидь он Минхо. – Пожалуйста, приходи завтра, – умоляет Чонин. Чонин кладёт трубку. Он хочет есть. Он готовит тарелку лапши. Она становится влажной от его слёз и слизи, скопившейся во рту. Быстро, легко, удобно. Он никогда этого не хотел.//
За четыре года до того, как Сынмина не стало, он впервые упомянул Минхо. – Погоди. Вы серьёзно поддерживаете связь? Типа... минуточку. Вы теперь друзья? С каких пор? Сынмин моргнул. – Мы всегда были друзьями. Чонин не мог с точностью сказать, он специально делал вид, будто не берёт в толк, или искренне не понимал. Наверное, и то, и другое. Все его хёны делили одну коллективную клетку мозга, что была до сих пор нова и чиста, потому что никто не знал, как ей пользоваться. – Да, через других, но ни один из вас ни разу не показывал заинтересованности друг в друге. Ты прости, просто я немного шокирован. – Мы и сейчас не заинтересованы, – Сынмин осторожно подул на свой суп. – Просто в городе одиноко, а его компания не самая ужасная, вот и всё. Чонин сощурил глаза. Он откусил булочку, задумчиво пережовывая, а Сынмин с довольным выражением разделил остаток салата из фасоли, пододвинув большую её часть Чонину, как всегда заботясь, чтобы он ел достаточно, будто приём пищи в любой день может стать последним. Единственное, что Чонин заметил за все годы знакомства с Сынмином, — несмотря на внешнюю сдержанность, он был ужасным лжецом. Его выдавали глаза. Чонин давным-давно запомнил, куда устремляется взгляд хёна, когда он врёт, потому что самодисциплина Сынмина не позволяла ему постоянно обманывать. И он не верил в концепцию лжи во благо. Сынмин говорил суровую правду так, чтобы она не причиняла боль, и брал на себя всю ответственность, если всё же ранила. Чонин всегда восхищался этим его качеством. Сынмин был одним из немногих. Поэтому, когда он что-то скрывал, Чонин не зацикливался на этом. Он решил, что Минхо — это просто островок комфорта, потому что географически он был ближайшей звездой восьмиконечного созвездия, которое Сынмин так хотел соединить. Чонин всё равно никогда не спрашивал о бессмысленных вещах. – Ну, – произнёс Чонин, решив, что будет лучше послушать о Минхо, чем о возможных идеях Сынмина заставить остальных помириться, – тогда расскажи мне, как там дела у этого глупого хёна. Это были их обычные встречи, но наполненные разговорами о Минхо каждый раз, когда Чонин заходил к Сынмину в гости, чтобы отдохнуть от университетской работы: Минхо случайно съел бумажку из печенья с предсказанием, Минхо едва не сошёл с ума, решая, какую лампу ему купить, Минхо опробовал новый рецепт стейка, который заставил его счастливо пританцовывать на кухне. И всё это время на лице Сынмина было это выражение... нежность, возможно, какую испытывает человек к чему-то маленькому и драгоценному. Но Чонин, наверное, неправильно толковал его эмоции. Минхо не мог быть для Сынмина чем-то маленьким и драгоценным. Никак не мог. Чувства — нечто странное, поэтому большую часть времени не стоили того, чтобы их выражать, но, когда они вышли из ресторана, Чонин с трудом подыскивал нужные слова. – Слушай, эм... Я рад, что рядом с тобой есть кто-то, даже если это всего лишь Минхо-хён. Сынмин повернулся и моргнул. Затем улыбнулся так сильно, что его глаза сузились и остекленели от солнца. – Да, – сказал он, – даже если это всего лишь Минхо-хён. Чонину стоило бы спрашивать о бессмысленных вещах.//
Спустя две недели после того, как Сынмина не стало, Хёнджин выходит из кухни взъерошенный, а его рыдания, сотрясавшие весь особняк Чанбина, превращаются во всхлипы. За его плечом Минхо опускает нетронутую бутылку. Жёстко и чопорно. Он даже не выпил в память о Сынмине. Но затем его пальцы дёргаются — тук, тук, тук. Три раза. Ритуал Сынмина. Чонин почти забывает, как дышать. – Давайте сворачиваться, ладно? – предлагает Чан мягким голосом, похлопывая Хёнджина по спине. – Думаю, нам всем надо отдохнуть. – Я за ним присмотрю, – указывает Феликс на отключившегося Джисона. Минхо ничего не говорит. Чонин отворачивается и ведёт Хёнджина наверх. Они укладывают его на кровать в одной из гостевых комнат. Чан уходит, напоследок поцеловав Хвана в макушку. Теперь они остались вдвоём, пережёвывая неловкую, липкую тишину, словно это жвачка из-под ботинка, которую никак не отодрать, за исключением редкого шмыганья Хёнджина. Это забавно. Под кожей Чонина бурлит обида. Тишина между ними никогда не была такой удушающей. Когда она превратилась в нечто обыденное? Или слепо следуй, или потеряешь родственную душу. Всё равно в итоге Чонин потерял их всех. Чонин с лёгким испугом выныривает из своих размышлений, когда Хёнджин вдруг садится, и глаза его блестят в свете лампы. – Ты слышал? Из-за того, какими громкими были его попытки удержать пять пьяных скорбящих парней от вторжения на кухню — не особо. – Нет. – О, – смех Хёнджина сухой и скрипучий, – хотел бы я тоже не слышать. Хван не так зол, как он ожидал. Чонин не знает, что делать. – Хотел бы я не слышать. Серьёзно, лучше бы я вообще сюда не приходил. Тогда можно было бы и дальше злиться, потому что злиться всегда лучше, чем ошибаться. А теперь что? Он умер. Он умер! Как он скажет мне, что делать? Как мне сказать ему, что я сожалею? Что я... так, блять, сожалею? Хёнджин закрывает рот, открывает снова, но из горла вырывается лишь прерывистый звук. Лицо его морщится, и он сгибается пополам, чтобы начать мямлить извинения в свои дрожащие, сжатые до побелевших костяшек, кулаки — бессвязные, сопливые, полные сожаления. Некогда великолепное, но теперь лишённое опоры, существо сгорбилось, будто хочет спрятаться, будто пытается уместиться в колыбели прощения Сынмина. Чонин вдруг понимает, что он уже много лет не слышал искренний смех Хёнджина, а Хёнджин всегда много смеялся в прошлом — особенно всякий раз, когда Джисон делал что-то глупое, например, делал ему предложение с рулоном туалетной бумаги или пытался совершить паркур на чей-нибудь балкон, в итоге лишь опрокидывая растения в горшках. Его так легко развеселить и так легко разозлить. Куда же делся весь этот гнев? Во что превратился? Чонин хочет взять Хёнджина за руку и снова вместе смеяться над шутками Хана, чтобы никому из них не пришлось это узнавать. Глаза щиплет. Чонин не может обнять его, но он остаётся рядом. Он старается остаться как можно дольше.//
Чонин не первый, кто просыпается утром. Он улавливает конец невнятного спора Джисона и Чанбина, прежде чем Со врывается в гостиную, останавливается, только чтобы поприветствовать Чонина похлопыванием по плечу, и удаляется наверх. Чонин застаёт Джисона на кухне; он возится с навороченной машиной для приготовления эспрессо, но быстро сдаётся и наполняет чашку водой из-под крана, чтобы запить таблетку. На голову натянут капюшон, а длинная чёлка спадает на заплывшие глаза, почти закрывая впалые щёки. – Эм, – подаёт голос Чонин. – О, хэй, – Джисон оборачивается, являя мешки под глазами, – привет. – Ты рано проснулся. – Не мог терпеть дикую головную боль, – отвечает Джисон, присаживаясь у мраморного островка. Одной лишь его трясущейся ноги достаточно, чтобы пустить вибрацию по всей стойке. – Я хотел сварить кофе, но не знаю, как пользоваться этой дурацкой лакшери кофе-машиной. – Поэтому вы ругались? – Иди спроси его, – ворчит Джисон. Чонин мычит. Он не знает, что ещё сказать. Он садится напротив хёна. Джисон прочищает горло, собирая остатки вчерашнего мужества, чтобы задать вопрос. – Так, эм, как ты... как ты держишься? – Нормально, – отвечает Чонин. – А ты? – Нормально, – пожимает плечами Хан. – Значит, с нами обоими всё нормально. – Видимо. – Рад это слышать. – Да, – Джисон бросает взгляд в окно. От утреннего света он выглядит, словно призрак. – Правда рад. Очередная неуютная тишина. В последнее время их стало многовато. Чонин ковыряет языком язвочку в уголке рта. Он вспоминает, как прошлой ночью Минхо постукивал ногтем по стеклянной бутылке — движение слишком знакомое и укоренившееся, чтобы быть простым совпадением. Чонин поднимает взгляд, когда Джисон встаёт, чтобы заново наполнить свою чашку. Он выливает её, наполняет снова и опять выливает. Теперь он моет её. Он льёт слишком много моющего средства. Чонин смотрит на небо; след от самолёта задерживается в синеве и рассыпается пятнами, словно лепестки. Сынмин посчитал бы это красивым. – Знаешь, он всё время звонил мне. Чонин переводит взгляд туда, где Джисон усердно натирает одно и то же место на чашке. – Всегда спрашивал, чем я занимаюсь, как мои дела, а потом было неизбежное "давайте поедим вместе". И я такой: "ну уж херушки". А потом клал трубку. А потом он снова без конца звонил. Боже, он был настоящим занудой. Если думаешь, что я бесконечно болтаю, то он вообще не затыкался, когда пытался убедить. – Да, – легко соглашается Чонин. – Я всегда говорил ему, что в нём есть задатки политика, чтобы только позлить. Джисон криво усмехается. Он всё трёт, и трёт, и трёт, а потом останавливается. Руки неестественно замирают, как будто он не решается ухватить повисшие в воздухе буквы, чтобы сформировать слова, которые он никогда не смог бы произнести в прошлом. – Я знал, что Сынмин хотел всё исправить. Он хотел, чтобы я шагнул вперёд, стал взрослым человеком, снова обсудил всё с Хёнджином. Но я был так обижен. Так, блять, обижен! Я был зол на всех, – его голос начинает дрожать, и Джисон снова принимается за мытьё чашки, хотя это больше похоже на неуверенную попытку. – Сынмин никогда не колебался. Я сказал ему, чтобы он отъебался навсегда, а он сказал мне, что я могу ненавидеть кого угодно, кроме себя самого. Я должен был сказать ему что-то другое, да? Я должен бы сказать ему, что... если и есть на всей сраной планете человек, которого я никогда не смог бы возненавидеть, так это он. Это должен быть он. Чонин отводит взгляд. Язва болит, словно яркая пульсирующая звезда. Он пытается представить это — Сынмин сидит в своей чистой, опрятной комнате и пристаёт ко всем по телефону с просьбой собраться поужинать всем вместе — но не может. Он больше не может представить делающего что-то Сынмина без ощущения, будто сердце за его рёбрами мучается от невыносимой клаустрофобии. – Прости меня, – говорит Чонин. Джисон вжимает голову в плечи и вытирает нос рукавом. – За что? – Тогда я занял сторону Хёнджина, потому что он мой друг, но и ты тоже. – Что? Я не... это неважно. Мы уже взрослые, чтобы говорить, кто чью сторону занял. – Но не я, – произносит Чонин, – так что я хочу, чтобы ты знал, что теперь я на стороне Сынмина, потому что Сынмин хотел бы, чтобы ты и Хёнджин были счастливы. Потому что он любит... любил вас, как люблю и я. Джисон отказывается смотреть на Чонина. Его руки покрыты мыльной пеной, а лицо спрятано за капюшоном; плохо скрываемые всхлипы заглушаются струёй воды из-под крана, когда он начинает ополаскивать чашку. Он ничего больше не говорит. Чонин испускает судорожный вздох, поднимается со стула и уходит. Выйдя их кухни, Чонин видит Феликса, курящего возле входной двери. Ли замечает его и машет рукой. – Они закончили ругаться? – Угу. – Наконец-то. Не горел желанием участвовать в очередной словесной перепалке. Мне этого и с детьми хватает, – Феликс выпускает к земле струю дыма. – Значит, ещё увидимся. На какое-то время Чонин остаётся на месте. Феликс выглядит уставшим и погружённым глубоко в свои мысли — солнечное затмение. Чонин гадает, любит ли Феликс печь как прежде, разводит ли цветы, запинается ли в скороговорках, машет ли проезжающим в автобусе детям. Они в чём-то похожи, так ведь? Отводить взгляд — это то же самое, что и убегать. И прямо сейчас Чонин точно уверен, что пока не хочет оставаться один. – Хочешь позавтракать? Феликс замирает посреди очередной затяжки, глядя на Чонина широко раскрытыми глазами. Затем его удивление сменяется усталой улыбкой, и он тушит сигарету пяткой ботинка. – Да, – отвечает он, – охренеть как умираю с голоду.//
Воспоминания лежат в сознании Чонина тяжёлым грузом. На фоне его мама готовит рагу из кимчи. Папа смотрит какое-то развлекательное шоу. Коллега выражает ему соболезнования через мессенджер, затем рассказывает о проекте, который он пропустил, и о новом программном обеспечении, которое ему нужно начать разрабатывать. У всех есть секреты. Как и у Чонина. Раньше у него был сильнейший, до щенячьих глаз, краш на Чана. Раньше он мыл волосы шампунем два-в-одном. Большинство дней он едва ли вылезает из кровати. У него есть картонная коробка, которую он использует в качестве импровизированного стола. Он забывает молиться. Он забывает о существовании Бога. Но, вероятно, его самый большой секрет был в том, что... [1] – Птенчик, наконец, покидает гнёздышко! – засиял Сынмин. Новая квартира-студия Чонина была не особо обшарпанным зданием с красивыми зубчатыми балконами. Недавно снятая и расположенная недалеко от его университета, так что их поездки туда и обратно, чтобы повидаться, не изменились. Сынмин рано проснулся, чтобы помочь — что, по словам Сынмина, означало, что он будет сидеть и снимать, как Чонин страдает от поручений, а не действительно помогать. Ничего нового. – Я буквально на год младше тебя, – проворчал Чонин, вытаскивая последние вещи из одной из многочисленных машин Чанбина, которую он одолжил для переезда. – И вообще, мне давно пора стать как можно более независимым. Мне уже двадцать четыре, и знакомые мне люди моего возраста женятся и заводят детей, а мама до сих пор со мной нянчится. – Она любит тебя, – ответил Сынмин, сбитый столку. – И они — это они. А ты — это ты. Нет ничего страшного, когда всё идёт своим чередом. – Своим чередом — для поздних цветочков. – Иногда твой избирательный слух меня поражает. Чонин показал ему язык и стал наблюдать, как Сынмин поднимается и берёт коробку. Сынмин был худее, чем в день их последней встречи: бледный, неподвижный, его улыбка разбивалась вдребезги каждый раз, когда зубы сверкали от солнечного света. Последний год Сынмин совсем не говорил о Минхо. По какой-то причине о нём вообще не заходил разговор. Это было странно, необычно; никаких больше тёплых улыбок, никаких окутанных нежностью рассказов. Только "Эй, давай поедим" и "Как дела на работе?". Натянутая, вежливая обыденность, будто наступил отлив. И что было необычно — Сынмин практически никогда больше не заговаривал о воссоединении их группы. Куда подевалось то раздражающее чувство ответственности? А неуместные приоритеты? Неужели он сдался? Но Сынмин никогда раньше не сдавался. Но также Чонин никогда раньше не видел Сынмина таким увядшим — таким невероятно, словно тонкое пёрышко невесомым, что делало его ещё более недосягаемым. Чонину хотелось узнать причину. Он хотел спросить, что случилось, если что-то вообще случилось. Но он этого не сделал. Не должен был, потому что Сынмин рассказал бы ему сам, если хотел. Сынмин всегда рассказывал ему о том, что считал важным. – Перестань волноваться за меня, – сказал Чонин, забирая коробку из подрагивающих рук хёна. – Со мной всё будет нормально. – Твоё понятие "нормального" равносильно выживанию на тарелке лапши и кофе в банках. – И что в этом плохого? Сынмин вздохнул, будто родитель, оплакивающий труды по воспитанию своего ребёнка. Но Сынмин был не более зрелым, чем Чонин — ему просто нравилось так себя вести. – Когда живёшь один, легко обзавестись вредными привычками. Я не хочу, чтобы ты упал в эту яму. – Ой, да ладно тебе. Я могу о себе позаботиться. Я не собираюсь подыхать от парочки обедов с повышенной дозой натрия. И вообще, ты можешь идти. – Я могу отнести эти коробки... – Нет, всё нормально, – настоял Чонин, выпроваживая друга. – Ты ведь обычно всегда уходишь в это время, разве нет? Сынмин моргнул, на мгновение потеряв дар речи, прежде чем засмеяться и откинуть с лица отросшую чёлку. – Раньше да. – Что это за реакция? – Ничего, – Сынмин протянул руку, чтобы взъерошить волосы младшего. – Не скучай по мне слишком сильно, когда я уйду, дурачок. И Чонин услышал в этих словах шутку, потому что Сынмин так и подразумевал, правда же? Потому что иначе Чонин не заметил бы приподнятой интонации в его голосе; не увидел бы появляющуюся улыбку, морщинки у чуть меньшего левого глаза. Потому что тогда Чонин не пошутил бы в ответ: – Кто вообще будет по тебе скучать? Сынмин засмеялся. – Как знакомо. [2] – Я сейчас растаю прям до мошонки, – прохрипел Чонин, находя убежище под зонтом, сбежав от угрозы летней тирании. Чан не переставал бросать его в воду, а Джисон без конца терроризировал его маленьким крабом, которого нашёл на песке. – Почему сегодня так пиздецки жарко? Сынмин взвыл от душа из песка и ударил его по заднице. – Потому что солнце вышло, тупица. – Не зови меня тупицей, когда на тебе кофта с длинными рукавами! – Это называется защитой от рака кожи, – пробубнил Сынмин, листая галерею фотокамеры. – И кстати, у меня есть фото, где ты пихаешь руку себе в штаны. – Удали его, – ахнул Чонин и резко сел. – И не собираюсь. – Удали его! – Ничем не могу помочь. Это мне на память и, может быть, чтобы разослать по всем соц.сетям... – РЕБЯТА, – крикнул Чонин через плечо, – ТРЕВОГА! Чанбин, которого хоронили заживо, и Феликс, который проводил упомянутое погребение, вскочили на ноги. Чан оторвал взгляд от Джисона, с которым дрался на камнях. Хёнджин прервал Минхо, намазывающего его солнцезащитным кремом. Сынмин настороженно переводил взгляд с одного лица на другое и с нарастающим ужасом осознал, что все они внезапно рванули к нему — за исключением Минхо, что остался позади, со скучающим видом наблюдая за потенциальным убийством Сынмина. – Берите его за ноги! – приказал Чан, роняя Сынмина на спину. Феликс продемонстрировал невиданную силу, выводя из строя сразу обе ноги Кима. Хёнджин взял его за локоть, выбивая из рук камеру, за которой Чонин подпрыгнул вперёд, чтобы поймать. Джисон безо всякой пользы схватил Сынмина за зад. Чонин захихикал, когда все они подхватили его и понесли к воде; их улюлюканье и радостные вопли заглушали протесты Сынмина. Пользуясь возможностью, Чонин быстро просмотрел галерею, чтобы попытаться удалить компрометирующие его фото. Там были панорамные фото океана, изображения неба в белых пятнах, клипы со смешными лицами и глупым смехом. Чонин листал их так быстро, что едва не пропустил видео с... Чонин поднял взгляд. Минхо смотрел, как Сынмина бросают в воду, со своим обычным безразличием — но на этот раз без тени иронии, потому что на видео Сынмин говорил: – Хён. Ты выглядишь так, будто тебя сейчас хватит тепловой удар. – Говорит тот, кто оделся как на зимовку. – Я бы пошёл топлес, если бы ты не был таким кусачим. Минхо, недовольный замечанием, бросил песок Сынмину в ноги, но то, каким Сынмин запечатлел его, говорило об обратном; солнечный свет, ниспадающий на половину его затенённого, покрытого бисеринками пота, лица делал его выражение более мягким, чем когда-либо можно было себе представить. – Проваливай, пока я тебя не прикончил. Не хочу объяснять им, почему твои кишки разбросаны по всему пляжу. – О, не забивай этим свою прелестную головушку, – засмеялся Сынмин, отступая. – Просто обвини во всём Со Чанбина! Видео закончилось ровно на полуулыбке Минхо. – ЭЙ, СЫНМИН! – прокричал Джисон своей певчей диафрагмой так, что его было слышно от самой кромки берега. – НА ТЕБЯ КОМАРЫ НАПАЛИ ИЛИ ЧЕГО? Чонин закрыл камеру и положил её на плед возле рюкзака Сынмина. Он не знал, что думать. Он просто сидел, глядя на то, как Минхо наблюдает за остальными. Минхо всегда проявлял внимание? Чонин не мог вспомнить. Минхо с Сынмином никогда не казались близкими людьми. Это всегда были просто отстранённые приветствия, бесцеремонные комментарии, пропитанные обязательством признания существования друг друга только из-за встреч их дружеской компании, и никогда ничего больше холодных, безразличных взглядов. Минхо даже сказал однажды Чонину, что лучше утопится в кислоте, чем приблизится к Сынмину и его потворному, лучисто добропорядочному характеру, потому что такие люди — самые ужасные. Тогда каким же это сделало Минхо? Вдалеке дрожало солнце — яркое и настолько оранжевое, что Чонину казалось, будто он может протянуть руку и снять с него кожуру. В итоге Сынмин вернулся мокрым с головы до пят, песок лип к его телу. Он сильно тряхнул головой, и капли воды упали на Чонина, словно светящиеся ракушки. – Ты мне так сильно сейчас не нравишься, – вздохнул Сынмин, наклоняясь, чтобы поднять свою камеру. – О. Ты её просмотрел? – Неа, – соврал Чонин, – было гораздо интереснее наблюдать, как они тебя мучили. Сынмин фыркнул. – Поверить не могу, что вы специально придумали кодовое слово, чтобы кинуть меня в воду. Подвинься. Чонин послушался. Они вместе сидели на пледе. Мокрая кофта старшего липла к потному локтю Чонина. Видео крутилось на задворках сознания. Беспокойство терзало под кожей обнажённые нервы. – Слушай, – начал Чонин, – какая тема сегодня? Сынмин одарил его взглядом искоса, прежде чем расплыться в ухмылке — глупой и ребяческой. Он поднял камеру с глазами, сияющими более ярко, чем скопившиеся в его рту звёзды. – Я тебе не скажу. [3] Однажды родители сказали Чонину: "Отводи взгляд от того, что тебя не заботит, и тогда будешь жить спокойно". И это работало, пока он был в старшей школе, когда выживание обуславливалось тем, что нужно закрывать глаза на жертв, что стали мишенями тех, кто поддерживал свою значимость физической силой. Чонину нужно было выиграть в соревновании с собственной жизнью, так зачем останавливаться и ввязываться в то, что его не касалось? Поэтому он отвёл взгляд, когда камера задержалась на Минхо. Он отвёл взгляд, когда проснулся погребённым под тяжестью тел своих глупых пьяных хёнов после ночи в караоке и заметил, как Сынмин шепчет что-то Минхо в макушку. Он отвёл взгляд, когда Сынмин отверг все признания, что получал в университете на каждом углу. Он отвёл взгляд, когда Сынмин начал прятать секреты за улыбкой, и когда эта улыбка погасла, словно пламя. В этом не могло быть смысла. Сынмин не был настолько глуп, чтобы выбрать кого-то, кто никогда не выбрал бы его. Потому что Сынмин не был настолько жесток, чтобы из всех грёбаных людей предпочесть Минхо своему лучшему другу. [4] ...Чонин хотел бы, чтобы камера задержалась на нём.//
– С вас 6,584 вон. Чонин моргает. Ему требуется время, чтобы понять, что он в круглосуточном магазине. Кассир ждёт, пока он заплатит. Заплатит за что? За крекеры "Косоми". Чонин достаёт кошелёк. Он не помнит, как пришёл сюда. И не помнит, чтобы он хотел их. Он думал, что ждал маму с её рагу из кимчи. Чонин покидает магазин. Проверяет календарь. Прошло два дня. В его памяти зияют чёрные дыры. Чонин находит скамейку, где присаживается, чтобы поесть крекеры. Сладкие, солёные, приправленные; они тают, превращаясь во рту в мокрый комок слизи. Его вдруг накрывает тошнота. Он не может дышать. Ему так холодно, что он забывает, что такое лето. Когда возвращается домой, всё ещё плача, мама держит его в своих объятиях. Когда он не покидает постель, она садится возле него и прочёсывает волосы. Когда он отказывается есть, она шепчет отцу: – Что нам делать? Он должен с кем-то поговорить. Но Чонин не хочет ни с кем разговаривать. Он лишь хочет, чтобы его лучший друг вернулся. Хёнджин в несвойственной ему манере заезжает навестить Чонина за несколько дней до того, как они отправятся в квартиру Сынмина, и заводит воодушевлённую светскую беседу с родителями Чонина, которые не видели его с момента их раскола. Чонин слышал от других нахлебников, оказавшихся в доме Чанбина, что Хёнджин таинственным образом стал менее вспыльчивым, если его неохотная попытка остаться вежливым, будучи в одной комнате с Джисоном, о чём-то говорит. Хотя для Чонина это не было большой загадкой: он всё ещё задаётся вопросом, о чём именно Хёнджин говорил с Минхо на кухне, что этого оказалось достаточно, чтобы вытащить голову Хвана из задницы. – Чан-хён обедает с Минхо-хёном, – объявляет Хёнджин, разглядывая новинки в спальне младшего. – Хочешь тоже пообедать? Обед. Раньше Сынмин обедал с Минхо. Раньше Сынмин обедал и с Чонином тоже. – Не особо, – бормочет Ян. – Ты только поэтому приехал? Хёнджин прерывает разглядывание мягкой игрушки. – Не знаю. Может быть. – Ну, я не хочу сейчас разговаривать. Или слушать. Я больше не могу слушать ничего связанного с тем дерьмом, что происходит между тобой и Джисоном. – Я не... – Хёнджин испускает обиженный вздох, проводя рукой по волосам, далёким от ухоженности, что противоречит его обычной выработанной собранности. – Я здесь вообще не за этим. Я просто... можно я просто побуду здесь? С тобой? Чонин наблюдает за раздражённым выражением лица Хёнджина, за тем, как он теребит отслаивающуюся с губы кожу. Раньше они ночевали вместе. Чонину нравилось спать одному, но Хёнджин был слишком прилипчивым, так что это стало их обычным делом. Чонин сомневается, что они смогут заснуть сейчас или когда-либо вообще, но мягкий, израненный уголок сердца заставляет его поднять край одеяла. Хёнджин кажется ошеломлённым предложением, но ему не требуется много времени, чтобы согласиться. Он забирается в постель; его конечности неловкие и негнущиеся, как будто он забыл, как ими пользоваться, когда рядом тепло другого человека, но в нём ощущается скрытое отчаяние, когда он неуверенно касается плеча младшего. – Прости, – шепчет он, но в словах, кажется, кроется что-то ещё, – у меня волосы жирные. – Я не мылся со вторника, – Чонин закрывает глаза. Небо над головами темнеет. Чонин слышит рядом шмыганье носа и прижимает Хёнджина чуть ближе.//
По какой-то причине всё, о чём Чонин может думать, — это шарф Минхо. В первый раз, когда он появился в нём на их вечере игр, Чонин не заострял на нём внимание. Минхо сказал, что это племянница сделала ему в качестве подарка на день рождения, и никто ни капли не засомневался. – Неплохо для маленького гаврика, – отметил Чанбин, проходясь по изделию оценивающим взглядом, – даже несмотря на то, что рыба сильно искорёжена. – Чувак, это собака, – Джисон ущипнул Чанбина за руку. – Это не собака! – Это не собака, – подтвердил Минхо. – Похоже на одну из штук из теста Роршаха, – пробормотал Хёнджин, заставив Чана поперхнуться пивом. Джисон ущипнул и его тоже. – Ауч! Я же просто говорю как есть! Я думал, мы тут практикуем честность. – Честность не приравнивается к буллингу детей, – заявил Чанбин. – А мне кажется, это мило, – отметил Феликс, будучи самым вежливым. Чонин уловил сдавленное фырканье со стороны — Сынмин, что последние пять минут тасовал один и тот же набор карт. Минхо с удивлением наблюдал за неуклюжими попытками каждого из его друзей спасти чувства племянницы, прежде чем поднять один из концов шарфа, чтобы осмотреть стежки. – Да, – согласился он, – наверное, это мило. – "Рыбалка", – объявил Сынмин непривычно громко. – Будем играть в "Рыбалку". Тройки? Идёшь рыбачить. Восьмёрки? Отлично, книга. Семёрки? Идёшь рыбачить. Рыбалка, рыбалка, рыбалка — в океане бесчисленное множество находок. Он бездонный, неизведанный. Лучше не вглядываться в его глубины слишком пристально, иначе он поглотит своей необъятностью. А пока стоишь там, на берегу, победа гарантирована. Но в этой игре нельзя выиграть. Победа невозможна. Никто не выигрывает. Чонин пропускает раунд и смотрит на то, чему позволял утекать мимо его глаз все эти годы: обеды, нежность, шарф — этот отвратительный, невероятно уродливый шарф со следами износа от постоянного использования. От слишком явной заботы со стороны человека, который всегда утверждал, что его совершенно ничего не волнует. Конечно. Ну кончено. В этот раз Чонин не отводит взгляд. Он не отводит взгляд, когда Сынмин улыбается через камеру. Не отводит взгляд, когда Минхо проглатывает слова и давится ими. Не отводит взгляд, когда берёт Минхо за руку и возвращает с мороза улицы в дом под взгляды всех остальных. Он и объект съёмки, и зритель. Чонин смотрит на холодную, дрожащую руку, которую когда-то держал Сынмин, и думает, что любовь — это жестокое зрелище.//
– Ты знал? Чонин стучит пальцами по металлу. Маслянистые облака рассеяны по небу, как и его мысли; раскаяние застряло в груди, словно осколки звёзд. – Думаю, знал. Хёнджин мычит. Он играется с колёсиком зажигалки, когда они прислоняются к перилам на крыше дома младшего. – Ты опять куришь? – спрашивает Чонин. – Меня окружают курильщики, – отвечает Хёнджин, защищаясь, прежде чем начать перечислять: – Ну, с похоронами покончено. Кот вылез из своего мешка. Мы временно прекратили ссориться и всё выяснили. И что теперь? Вернёмся к своей обычной жизни, как ни в чём не бывало? Чонин не отвечает. Кажется, что солнце мягко пульсирует, будто биение сердца. Но горе утраты заставляет думать о странных вещах. Чонин думает, что теперь он всегда будет немного странным. Но, может, это нормально, если они будут странными все вместе. Ему бы понравилось — их единение. – Ты живёшь один? Хёнджин одаривает его вопросительным взглядом. – Легко провалиться в яму вредных привычек, когда живёшь один, – поясняет Чонин, глядя прямо перед собой, чтобы скрыть дрожь в голосе, – поэтому я искал себе соседа по комнате. Хёнджин пялится на него. Резкие тени на лице Чонина озаряются светом, и он выглядит не столько убитым горем созданием, сколько сбитым с пути ребёнком. – Хочешь, чтобы я жил с тобой? Чонин пожимает плечами. Он думает, что Сынмин бы хотел этого для него. И ему кажется, что он сам тоже этого хочет. – Ты был моим другом. – И всё ещё им являюсь... – Значит, ты попробуешь? Хёнджин соединяет указательный и большой пальцы вместе, будто перекатывает невидимую сигарету. – Я... – начинает он, запинаясь. – Я уже какое-то время не живу со своей семьёй. – У тебя есть мы, – говорит Чонин. Колёсико. Стук. Стук. Стук. – Ладно, – говорит Хёнджин, а затем повторяет увереннее. – Ладно. Они стоят там, вымотанные и молча погрузившиеся в воспоминания, и Чонин впервые за долгое время дышит безо всяких застрявших в горле костей.//
Временами Минхо отвечает на сообщения в групповом чате. Кроме этого он, в основном, держится особняком. Никто его в этом не винит. Его рана простирается глубже, чем сам океан — возможно, даже глубже, чем ядро Земли. Чонин пытается поддерживать связь со всеми остальными, но это оказывается затруднительной задачей, так как, опять-таки, его хёны невообразимо глупы, если не сказать неумелы в общении. Но солнце всё ещё светит. Утро по-прежнему наступает. Время идёт. Приют для животных становится общим центром их жизни. Чонин вкладывает в его веб-сайт больше усилий, чем в свою реальную работу. Камешек за камешком, мосты восстанавливаются. Феликс увольняется с должности воспитателя в своём родном городе и становится нахлебником в доме Чанбина, пока не найдёт себе работу. Джисон на какое-то время останавливается у Чана после отмены рейса обратно в Штаты. Хёнджин переезжает в квартиру Чонина, и Чонин начинает лучше питаться. В особенно хорошие дни еда не имеет вкуса грязи и пыли. Хёнджин выстраивает пространство вокруг себя осторожными действиями и неуверенными словами. Это неловко и странно, потому что Чонин не привык, чтобы Хёнджин ходил вокруг него на цыпочках, но они, по крайней мере, разговаривают. И чем больше они говорят, тем ярче, добрее и воодушевлённее становится Хван. Чонину кажется, прощение ему к лицу. Однажды Джисон вносит предложение в групповой чат: "Эй, парни. Давайте поедим все вместе". Чонин не сводит глаз с сообщения. Он откладывает телефон. Его коллеги пытались пригласить его на кружечку пива, но Чонин отказывался восемь раз. Позже этой ночью, когда лишь он один не спит, Чонин открывает переписку с Сынмином. Он так много всего хочет сказать, но слова огромным комом застревают в горле. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. Ты ужасный, и Минхо-хён до сих пор хранит твой свитер. Но опять же, он уверен, что Сынмин уже всё прекрасно знает. В конце концов, Сынмин знал их лучше всех. Видео было тому подтверждением.> ладно, хён. я угощаю.
ОШИБКА СЕРВИСА: Сообщение не доставлено.
//
– Спорю на половину своего состояния, что он не придёт. – Ладно, а я спорю на половину твоего состояния, что придёт. – Ты не можешь... чего?! Ты не можешь спорить со мной на мои же деньги! Это не так работает! – Боже, – трёт виски Хёнджин, – а я думал это я раздражающий. – О, так и есть, – фыркает Чонин. – Но, по сравнению с ними, ты на удивление спокойный. Чан встаёт между Чанбином и Джисоном, как обычно выступая посредником, но в последнее время он часто смеётся, когда пытается потушить разгорающееся пламя. Феликс агрессивно жуёт жвачку и, стоя посреди улицы, занимается какой-то извращённой версией медитации. Бросить курить оказалось непросто, но, по крайней мере, врождённое упрямство Феликса вышло за рамки зависимости. – Ну, и что, я особенно подчеркнул быть здесь в семь сорок пять, а сейчас уже больше восьми, – Чанбин выбрасывает руки в воздух в беспомощном жесте. – Я голодный. – Тогда поголодай ещё немного, – отвечает Джисон. Хёнджин видит, как руки Феликса сжимаются в кулаки. – Эм. Если вы продолжите в том же духе, я уверен, Феликс ударит вас обоих головами. – Этими прутиками? – с сомнением спрашивает Хан. – Ты только что назвал мои руки прутиками? – глядит Ёнбок обиженно. Улыбка Чана превращается в болезненную, когда он удерживает Феликса на месте. Чонин прикрывает лицо и делает вид, будто никого из них не знает. Что-то внезапно занимает пространство рядом с ним, и сначала Чонин думает, что это застывший призрак. А затем поворачивается, и видит, что это просто Минхо, укутанный в зимнее пальто и свой поношенный шарф, а на его лице красуется невозмутимое выражение. В последний раз, когда он видел Минхо, тот был похож на труп после визита к своей матери. В конце концов, вот, что происходит, когда ты настолько скучаешь по кому-то, что в какой-то степени становишься им. Сегодня вечером к его лицу вернулось тепло, и где-то в нём разгорается огонёк, как будто это Сынмин сияет прямо изнутри. От этого весь мир кажется немного мягче. Может, любовь, которую они все до сих пор питают к Сынмину, делает мир мягче. Чонину нравится эта мысль. Она заставляет его улыбаться. – Я думал, мы пережили фазу попыток убить друг друга, – произносит Минхо. – Я не думаю, что на этот раз они действительно пытаются убить друг друга. Феликс просто хочет подарить им немного любви. – Вот как. Ладно. Как только остальные осознают присутствие Минхо, Джисон начинает кричать о победе и что-то о том, что он выиграл половину состояния Чанбина. Очередное смущение Хёнджина заставляет его быстрее идти вперёд, за ним следует Феликс, а Чан проявляет удивительную решительность поддерживать мир между ними. – Что тебя так задержало? – спрашивает Чонин, как только они остаются одни позади всех. – Дела в приюте. Оформление регистрации надрало мне зад. Крепко заснул и проспал будильник. – Ты хотя бы спишь, – говорит Ян, и Минхо мычит. Чонин смотрит на высотные здания, возвышающиеся вдалеке, на шумных ночных обитателей, толпящихся возле клубов, на уличных музыкантов и танцоров, заполонивших оживлённые улицы. Небо над их головами выглядит таким спокойным, что кажется, будто наступила весна. – Ты и правда любишь свою племянницу, раз продолжаешь носить этот стрёмный шарф, – произносит Чонин с отрепетированной непринуждённостью. Минхо моргает, глядя на него, а затем его уста трогает понимающая улыбка. – Заметно, что это моя самая любимая вещь в мире? – Это могла бы быть твоя самая любимая и хорошо сделанная вещь в мире, если бы он... то есть, она... посмотрела туториалы по вязанию, которые я отправил ем... ей. Минхо неожиданно взрывается смехом, звонким и глупым, и его хохот привлекает внимание остальных. Они сбавляют скорость, как только замечают, как сильно эти двое отстали. – Он что, смеётся? – поражается Джисон, за что получает толчок в голову от очевидного замечания. Чан делает фотографию. – Ну же! – канючит Чанбин, потирая живот. – Это же мясо, парни! Мясо! Идём уже! – Надеюсь, он всю ночь будет дежурить возле гриля, – бубнит Чонин. Минхо сталкивает их локти. За фасадом сдержанности его голос звучит мягко. – Не волнуйся. Я об этом позабочусь. Губы Чонина расплываются в ухмылке. Они догоняют остальных, дожидающихся их, друзей. Они едят вместе. Они поднимают бокалы. Они помнят. Эта зима — самая тёплая из всех, что когда-либо были.//
Чонин вновь представляет это — их на пляже. Всё было бы, как и прежде, за исключением того, что в этот раз Минхо не был бы простым наблюдателем. В этот раз он бы принял участие в терроризировании Сынмина вместе со всеми, и нежно держал бы его мокрое лицо в своих грубых ладонях. И Чонин смеялся бы, глядя на всё это через камеру Сынмина. Компрометирующее его фото осталось бы в галерее нетронутым. Затем Сынмин вернулся бы весь мокрый, не жалея жалоб, и они вместе смотрели бы на закат, пока их хёны стояли бы по щиколотку в воде. Их руки касались бы друг друга, а покрытые песком ноги прижимались. Чонин любил бы его, как лучшего друга, и спросил бы: – Какая тема сегодня? И Сынмин, со своей ребяческой ухмылкой, сказал бы своему лучшему другу правду: – Счастье, конечно.
