Жизнь категории "Б"

День Мори Огая начинался просто премерзко. Для начала, он проспал. Затем его лучший друг и верный товарищ, заведующий травматологии и просто хороший человек, отказался подвозить его на машине. Как теперь доверять людям? И вот он, весь в поту и мыле, влетает в двери, встречая прямо в холле женщину в медицинском халате с высоким хвостом алых волос и удивительно хитрым прищуром лисьих глаз. Она осмотрела его с ног до головы и громко хмыкнула, тыча пальцем в грудь. – Опаздываем, о великий и ужасный Мори-сенсей, – она развернулась на каблуках и шагнула в сторону его отделения, оглядываясь назад. – Чего застыл? Разговор важный, обсудим по дороге. – И что же у великой и ужасной Коë-сенсей ко мне за дело? – ехидничать ему осталось недолго, это он почувствовал, когда старшая медсестра на посту любезно подсунула ему стопку историй болезней. Приплыли. – С сегодняшнего дня у тебя четыре интерна. Вопрос не обсуждается, – она мило улыбнулась, но в улыбке этой столько сарказма и яда, что любой другой бы уже захлебнулся. – Лучшие студенты своих курсов, и все тебе. Радуйся. – Да куда уж там радоваться, – скривился Огай, на ходу пролистывая бумаги. Опять всë страшно и серьëзно. Ох уж эта педиатрия. – Мне плакать пора и ставить самому себе памятник. Можешь его оплатить. Или это входит в нашу страховку? – Не входит, – женщина весело хмыкнула, подходя к дверцам лифта, которые разъехались будто специально для них. – Они и правда талантливы, Огай. Поверь мне. Ты не пожалеешь, я сама с ними общалась. – О, теперь я начинаю жалеть заранее, Озаки, зачем же ты это сказала, – мужчина смотрел на часы и тихонько цыкал. Впервые за все почти двадцать лет в профессии он куда-то так сильно опаздывал, а день становился, как назло, всë хуже и хуже. – Ну ты и зануда, – она усмехается, выходя из лифта, и направляясь в кабинет заведующего отделением педиатрии. – И при интернах, будь добр, на "Вы" ко мне. – Конечно, Госпожа. Женщина тихо фыркает, открывая широкие стеклянные двери. За ними уже поджидают четверо ребят, которые смотрятся настолько разномастными, что это начинает резать глаза. Рыжий, блондин, брюнет, шатен. Целый калейдоскоп. Тот, что среди них самый низкий, нервно скрестил руки на груди, и терпел какие-то странные то ли подколы, то ли подкаты от самого высокого парня с пушистыми волосами. Тот был весь в бинтах, как египетская мумия или горе-косплеер, и весь сочился таким же ядом и сарказмом, как и Озаки. Второй по высоте и с шрамом на левом глазу что-то воодушевлённо рассказывал самому равнодушному и спокойному среди них, который только уныло кивал и улыбался иногда слегка уголками губ. Заведующий мысленно скривился и проматерился. Не интерны, а какой-то набор клише. Он даже мог точно их описать. Низкий и угрюмый: тот самый школьный буллер, любящий всë, что из кожи сделано, а ещё байки и рок, сто процентов. Самый высокий: бабник-мажор, который, скорее всего, любит чëрный юмор и подколы, нашëл себе ту самую цель, к которой можно придумать миллион кличек, каламбуров и шуток на уровне "медик-педик". Самый воодушевлённый: тот самый заводила и клоун, все студенческие времена пропил и забыл, как страшный сон, приступая к интернатуре с пустой головой. А как получил диплом с отличием? Так за милые глазки и общественную деятельность. Самый спокойный: заучка, умник и зануда. Пока что, самый скучный, но, возможно, самый толковый. Заведующий педиатрией не привык строить образ людей по первому впечатлению, но эти будто вынуждали. Или в нëм говорили усталость и раздражение, он точно не знал. Хотелось ровно в этот момент проснуться дома в холодном поту под звон будильника, и, не опаздывая, доехать на работу на машине лучшего друга, перекинуться парочкой фраз с миловидной старшей медсестрой их отделения, возможно, обсудить общую научную работу с заведующей реанимацией, а потом выпить чашечку ромашкового чая, прилично сдобренного виски. Но нет, на нëм висят четыре пере-ребëнка недо-человека, которые в уровне развития недалеко отошли от его пациентов, но при этом поголовно стоят с красными дипломами по медицине. Эй, ау, министерство образования, вы теперь дипломы выдаëте каждому проходимцу? А в его время диплом нужно было защищать как в том самом анекдоте категории "Б": с щитом, мечом и, желательно, успокоительным, потому что валили даже отличников и всезнаек. Озаки не даст соврать, она со слезами на глазах, размазывая сопли по студенческому халату Мори, дрожала и думала, что не защитила диплом, потому что комиссия задала ей примерно триллион дополнительных вопросов. Ан нет. Сдала, причëм на "отлично". Теперь его начальница. Да как же так? Вселенная несправедлива. Вот если бы нынешний заведующий травматологией... Нет, тогда бы всë было ещё хуже. Мори бы вообще на работу не взяли, так, по старой дружбе, с воспоминанием о том, как юный педиатр лет эдак в восемь пихал своему лучшему другу в штаны жуков и сверчков. Только из-за этого. Точно не из-за пьяных студенческих лабораторных по анатомии, точно не из-за этого. Так о чëм это? Четыре горе-клише выстроились перед ним по струнке (кроме того, которого он окрестил "мажорчиком", – этот расхлябисто перекатывался с носка на пятку и ехидно пялился на злобного низкого парня) и готовились внимать всем его словам, как маленькие птенчики перед мамой птицей. Педиатр уже представил, как срыгивает каждому еду в глотку. Боже, какая мерзость, что у него в голове? Он тяжело вздохнул и рухнул на диванчик в ординаторской, что была по соседству от его кабинета, скидывая пальто. – Это Мори Огай-сенсей, заведующий отделением педиатрии и ваш руководитель интернатуры, – сладко пропела главный врач, указав ладонью на вымотанного мужчину, который хотел закрыть лицо какой-нибудь историей болезни, но был вынужден говорить с четырьмя детишками. – Сразу говорю, мне неинтересно, – он перевëл взгляд на парней, которые не выглядели растерянными или грустными, просто внимали его словам, а самый низкий даже готовился что-то записывать. – Деньги, отмазки, рожающие сëстры и кошки – всë это мне неинтересно. Закончили институт, будьте добры, закончите интернатуру. Единственное, что является уважительной причиной для пропуска смены – ваши болезнь или смерть. Наказания за просчëты – ночные дежурства. Вопросы есть? – Извините, Мори-сенсей, а график у нас какой? – подал неуверенный, но хрипловатый голос самый угрюмый и низкий парень, который всë записывал. Удивительно, педиатр ожидал этого от того, который самый спокойный. – Имя? – Накахара Чуя, – парень неловко сжал рукой ручку, но продолжил уверенно смотреть в глаза. О, необычный. – Накахара-кун, график, как в любой больнице, пять через два, суббота и воскресенье выходные, если нет серьëзного случая или вас не выбрали главным неудачником, – все недоумëнно уставились на своего руководителя, не понимая, к чему тот клонит. – Ну, дежурным врачом. Каждую неделю дежурный врач меняется. – Расписание адское, – цокнул самый высокий парень, скучающе осматривая стол с кофеваркой в ординаторской. Его в бок локтëм пихнул, как оказалось, не только самый низкий, но и самый заинтересованный парень. Что ж, насчëт него Огай был даже не против разрушить собственные ожидания. Он был приятно удивлëн. – Имя? – заведующий, наконец, сел нормально на диване, натягивая на плечи халат. – Дазай Осаму, сенсей, – парень широко улыбнулся, его голос был какой-то прозрачный и пустой, будто лишь старался изображать эмоции, не напитываясь ими. Огай не любил таких людей, тело прошило лëгкой дрожью отвращения. – Дазай-кун, если ты хотел побольше отдыхать, мог пойти работать фрилансером, – голос Огая наполнился жëсткими нотками, а сам он весь будто в миг стал ещë более раздражëнным и уставшим. Если Накахара приятно порадовал, то этот безалаберный парень рассердил его. Вроде выглядит умным и смышлëнным, но есть что-то в нëм такое... Напоминает его самого в студенческие времена. – А теперь ты врач, причëм, лечить будешь самых серьëзных пациентов, с кучей претензий и требований, а именно детей. Будешь так относиться к своей работе, родители больных малюток сожрут тебя с потрохами в первые же пару часов. – Вас понял, сенсей, – пропел парень и будто потерял весь интерес к ситуации, осматривая обстановку вокруг. Накахара стиснул зубы и кулаки, кажется, желая вмазать нерадивому коллеге. – Мори-сенсей, – заведующий встал и подошëл к кофеварке, нажимая на несколько кнопок и засыпая перемолотый кофе, – обращайтесь ко мне исключительно так. То, что вы забыли мою фамилию, тоже отмазкой не является. Так, остальные тоже представьтесь, и я уже найду для вас побыстрее какие-нибудь дела. – Гоголь Николай, Мори-сенсей, – представился, кажется, самый радостный и искренний парень, улыбчиво оправляя халат и осматривая себя с головы до ног, стряхивая несуществующие пылинки. Выглядело так, будто у него либо зачатки обсессивно-компульсивного расстройства, либо он просто жуткий чистюля. Уже интереснее, – а это Достоевский Фëдор. – Хорошо, приятно или нет со всеми вами познакомиться, я решу уже под конец, – мужчина выложил перед собой четыре истории болезни, задумчиво приложив указательный и средний пальцы ко лбу. – Так, Накахара-кун, тебе, как, пока что, самому ответственному, поручаю вот это дело. Сакура-чан, семь лет, поступила с высокой температурой, болью в груди и одышкой. Провести опрос, назначить анализы и подумать над предварительным лечением, после чего подойти ко мне на одобрение, – Чуя бодро взял свою историю болезни, на долю секунды воодушевлëнно улыбнувшись. Ну конечно, кому же не понравится, когда тебя отмечают как самого ответственного. Было очень приятно, Огай даже ощутил какие-то отеческие чувства. – Гоголь-кун, тебе Котонэ-кун, шесть лет, температура, рвота, жидкий стул, боли в животе. Всë то же самое, – Николай взял документ и принялся педантично изучать все записи, постукивая по губе указательным пальцем. – Дост... Досута... Достоевский? Достоевский-кун, тяжело нам будет... В общем, Шичиро-кун, шесть лет, кашель, температура. Берëте вместе с Дазай-куном. Весь день ваш, удачи, – оставшиеся два парня переглянулись и пожали плечами, после чего Осаму сгрëб в руку историю болезни, лишь мельком еë осмотрев. Внезапно, слышится громкий топот и грохот стеклянных дверей. По лицу Озаки видно, что та молилась, чтобы они не разбились. На пороге стоит высокий мужчина с пепельными волосами и стальными глазами, его щëки и лоб, видимо, от бега покраснели, а халат вообще больше напоминал полиэтиленовый пакет, переживший ураган. Мужчина сделал глубокий вздох и выпрямился, попытавшись поправить халат, но потом плюнул на это, даже слегка махнув рукой. Пере-студенты недо-врачи недоумëнно уставились на нового участника представления, подобравшись. Гость же подлетел к педиатру, падая рядом на диван и хватая его руку своими, по-щенячьи уставившись в глаза, что в сочетании с его каменным лицом вызывало жуткий диссонанс. Озаки удивлëнно подняла бровь, тихо хихикая и наблюдая за интернами, стоящими как прибитые щенки. – Огай, прости меня, я сегодня совсем забыл, что должен был тебя подвезти, – мужчина чуть ли не бился лбом об пол, на что заведующий педиатрией странно и неловко усмехнулся, уперев обе ладони в красный лоб. – Только не подавай на развод! – Фукузава-сенсей, очень смешная шутка, но я сейчас инструктировал своих интернов, – Огай посмотрел на своего друга страшными глазами, которые предвещали все десять египетских казней, за то, что тот вообще посмел открыть рот. Осаму пытался откровенно не смеяться, ведь его и так уже наругали, а в первый же день вылететь с интернатуры не входило в его планы. Чуя неловко отводил взгляд, а русские как будто даже не обращали внимания. – Знакомьтесь, студенты, это заведующий травматологией Фукузава Юкичи-сенсей. Старайтесь к нему в отделение не попадать. – Почему? – Осаму по-птичьи склонил голову к плечу, наблюдая за двумя взрослыми мужчинами, чуть ли не дерущимися на диване. – Потому что в травматологии есть обряд посвящения, – Озаки засмеялась, прикладывая руку ко рту и смотря на часы. – Каждого нового пациента спускают на коляске с лестницы с пятого этажа до первого. Если у вас сломана нога, это особенно больно. – О! – Накахара поднял ручку к потолку и радостно ухмыльнулся, оглядываясь на высокого парня, который всë это время, похоже, выводил его из себя. – Точно, я тебе ногу сломаю, Скумбрия-сенсей! – Почему скумбрия? – Дазай задумчиво осмотрел свою ногу, о чëм-то поразмышлял, и его всего передëрнуло, после чего парень потëр собственную голень, отходя на пару шагов от своего собеседника. – Лицо у тебя такое же тупое, – Чуя уже весь погрузился в историю болезни, идя на выход из ординаторской. – И это единственная рыба, которую я не люблю. – Ты так жесток, Чуя-кун! – Дазай подхватил под локоть своего временного напарника и тоже вышел из кабинета. День намечался длинный и тяжëлый. За что ему это всë?!

-*-

Дверь в палату открывается, и в низкого парня впериваются сразу две пары глаз. Маленькая пациентка выглядит лихорадочно: щëки красные, при этом кожа совсем бледная, почти серая, кашель частый, в платок, видимо, с мокротой. Парень присаживается на стул, чтобы находиться на одном уровне с пациенткой и вызвать доверие, потому что девочка выглядит напуганной. Он открывает чистую страницу истории болезни и улыбается, щëлкая кнопкой ручки. – Меня зовут Накахара Чуя, я Ваш лечащий врач, – мать девочки облегчëнно выдохнула, давая дочери чистый платок, и смотря волнующимися глазами на доктора. – Сейчас проведëм небольшой опрос, послушаем, а потом назначим анализы. Как давно возникли симптомы? – Кашлять Сакура начала около пяти дней назад, вчера же поднялась температура и появилась мокрота, сразу вызвали скорую, – женщина смотрела на врача с недоверием. Ну конечно, мало того молодой, ещë и парень. Что он вообще может в детях смыслить? – Хорошо, боль в груди возникает только при кашле? – парень всë записывает, а девочка увлечëнно рассматривает рыжие локоны волос, собранные сейчас в немного растрепавшийся пучок. – Да, только когда кашляет, – мать всë ещë выглядела подозревающей, но, кажется, была относительно положительно настроена. – Можете что-то сказать? – Сначала я послушаю, а потом дам Вам предварительный диагноз, – парень улыбнулся, стараясь не давать просочиться истинным эмоциям на лице. Да, он выглядит молодо, но ему, чëрт возьми, двадцать семь лет, у него учëная степень по его специальности, не стоит настолько недоверительно к нему относиться. Он знает, что делает! Девочка стянула больничную рубашку, после чего Накахара вставил в уши оливы фонендоскопа и приложил холодную акустическую головку к грудной клетке. Раздался звук, будто сквозь толщу воды пытаются передать басы хороших колонок. Но, к счастью, только на выдохе. Пока что. Парень снял инструмент, повесив на шею, и начал записывать что-то в историю болезни. Женщина нервно постукивала пальцем по коленке. – Что ж, предварительно, острый обструктивный бронхит. Нужно сдать биохимию крови, мочу, возьмëм сейчас ещë пробу мокроты, чтобы узнать, вызван ли он каким-то вирусом или нет, а так же отправим на компьютерную томографию лëгких, – Накахара всë записал и улыбнулся маленькой пациентке, которая тоже улыбнулась в ответ, а потом резко закашлялась в платок. – Без осложнений, так что, думаю, пробудете вы тут недолго, недельки две. Ты же смелая девочка, Сакура-чан, не боишься кровь сдавать? – Не боюсь! – девочка гордо упëрла руки в бока, радостно улыбаясь. – А я могу потрогать Ваши волосы, Чуя-сенсей? – Хорошо, – интерн наклонился поближе, после чего почувствовал в своих волосах маленькие ручки и восхищëнный вздох, а затем радостный писк. – Волосы Чуи-сенсея такие мягкие, мамуль! – девочка потрогала свои волосы, и улыбнулась ещë шире. – У Сакуры тоже мягкие волосы! И у мамули мягкие волосы! – Доченька, доктору надо работать, – женщина мягко улыбнулась своему ребëнку, потрепав ту по голове. – Накахара-сенсей, скажите, всë слишком серьëзно? – Нет, скорее всего, просто бронхит, вызванный гриппом или респираторным заболеванием, – парень поднялся со стула и дал пять девочке, которая сразу оживилась и запрыгала по постели, хвастаясь маме, что доктор с ней дружит. – Если так и будет, то просто попьëте противовирусные, после курса сдадите анализы и, если всë будет хорошо, поедете домой отлëживаться ещë немного, чтобы полностью вывести мокроту. – Спасибо, Накахара-сенсей, – женщина смущëнно замялась, смотря на свои руки. – Вы уж извините меня, я в Вас засомневалась, сами понимаете, мой ребëнок всë-таки болеет. Но Вы очень хорошо ладите с детьми. – А, да, – парень засмеялся, снова давая пять своей пациентке. – У меня просто старший брат счастливый отец троих карапузов. – А вы? – мать усадила дочь к себе на колени, снова прикладывая платок ко рту, когда та закашлялась. – А мне пока достаточно племянников и пациентов, – интерн пожелал хорошего отдыха семье и вышел из палаты. Вопросы о детях всегда его доводили до ручки. Да, его брат, великий и могучий, на пару со своим мужем наусыновляли детей и живут припеваючи, имея пассивный доход с огромного количества недвижимости в Ницце, Шампани, Фрежюсе и даже Каннах. А он не его брат, он теперь будет простым педиатром. Да и у них с мужем там такое взаимопонимание, как будто они склеились друг с другом. В общем, счастливая семья, всех благ им. На посту, заправляя светлую прядь за ухо, стоит старшая медсестра, заполняя документы. Накахара подскакивает к ней, кладя историю болезни на стойку и выдыхая. Девушка недоумëнно вскидывает бровь, доставая бланки на анализы. – Биохимию крови на воспалительные процессы, общий анализ мочи, биохимия мокроты и КТ, имя вот, – он улыбается, думая, чем бы ему заняться пару часов в ожидании результатов анализов. – Подозреваешь бронхит? – медсестра быстро заполняет бланки и передаëт их коллеге, которая направляется в палату для сбора первых анализов и звонит в отделение диагностики для организации компьютерной томографии. – Почему не пневмония? – Как минимум, у неë нет кровохаркания, – парень испуганно посмотрел на коллегу, чуть ли не перекрестившись. Пневмонию у маленького ребëнка он пока не готов видеть. – Плюс ко всему, боль в груди не постоянная, а только при откашливании. – Ну ладно, не я врач, не мне решать, – девушка улыбнулась, а затем перегнулась через стойку, протягивая ладонь для рукопожатия. – Точно, мы же не представились друг другу. Я Хигучи Ичиë, старшая медсестра отделения педиатрии. Если вдруг задерживаются анализы или не сделаны какие-то процедуры, то обращайся ко мне всегда. Но, если не заполнена какая-то документация, то я буду ругаться. Ты не хочешь знать, как я ругаюсь, поверь мне. – Я Накахара Чуя, приятно познакомиться, – парень жмëт изящную, но сильную ладонь, и дарит ответную улыбку. – Буду знать. К стойке подлетает запыхавшийся парень и кидает историю болезни, пытаясь отдышаться, уперевшись руками в колени. Казалось, будто тот пробежал марафон через всю больницу. Он дышал как загнанная тягловая лошадь, почти стекая на пол. – Тонометр... Мне нужен тонометр, – парень упал на колени, а на него уставились сразу две пары округлëнных глаз, не понимающих, в какую камеру им улыбаться, потому что выглядело всë, как глупый розыгрыш. – Для пациента? – Хигучи, кажется, впала в ступор. Ну да, редко просят тонометр в педиатрическом-то отделении. – Для меня, – сквозь тонну хрипов и одышек произносит интерн, наконец принимая вертикальное положение, опираясь на стойку. – Досута... – Можно просто Дост, – парень откидывает взмокшую чëлку со лба, укладываясь головой на гладкую белую поверхность. – Дост-кун, а откуда ты так бежал? – Накахара начинает обмахивать страдальца папкой, чтобы тому было чем дышать. – Оттуда, – и показывает на палату, находящуюся буквально метрах в пяти от них. В это время Ичиë уже принялась мерить давление парню, который, казалось, скоро ровнëхонько здесь ляжет и испустит последний вздох. – Двести на сто двадцать? – вскрикнула она, казалось, на весь холл. – Как ты вообще дожил до работы врача, если у тебя с давлением больше проблем, чем у всех пациентов кардиологии вместе взятых? – И вообще, ты зачем так мчался? – низкий парень продолжал активно обмахивать своего коллегу, пока девушка в стакан с водой капала какое-то лекарство, после протягивая его к несчастному сердечнику. – Там эпидемия гриппа в палате, похоже, – парень осушил стаканчик одним глотком, кажется, понемногу расслабляясь, – а Осаму умотал в отделение реанимации предлагать какой-то медсестре двойное самоубийство. Мне вот интересно, как скоро его убьют нахрен? В этот же момент с этажа ниже послышался знакомый визг, а через пару минут на этаж влетел долговязый интерн, мчась на полной скорости к коллегам, а за ним бежала девушка с короткими тëмными волосами и несколькими костылями в руке. Дазай быстро вырулил к посту, и, как в каком-то подростковом блокбастере про паркур, перепрыгнул через стойку, сразу присаживаясь на корточки, перед этим получив по пояснице набором костылей. Парень взвыл, прячась от гневного взгляда малиновых глаз. Девушка перегнулась и цокнула языком, укладывая своë орудие убийства на поверхность стойки, наблюдая за оживающим Достоевским и перепуганным Накахарой, которые пытались осознать, что происходит. Старшая медсестра же мечтательно растеклась в улыбке, наблюдая за доктором. – Йосано-сенсей, вы как всегда великолепны, – Хигучи прикладывает руки к покрасневшим щекам, а глаза еë блестят всеми оттенками счастья. – Благодарю, Ичиë, – женщина сразу сменяет гнев на милость, начиная ворковать с медсестрой, а затем оглядывается на парней. – Вы кто? И вот этот имбецил кто такой? Впервые вас вижу. – Мы интерны Мори-сенсея, – отвечает за всех самый низкий, прижимая к груди историю болезни. – Я Накахара Чуя, это Достоевский Фëдор, а там, ну... имбецил, это Дазай Осаму. – Чуя-кун! – пушистая макушка показывается из-под стойки, тут же получая тяжëлой женской ладонью, на что раздаëтся притворный всхлип. – Ты зачем меня сдал? – И правильно сделал! – женщина оправляет халат, подмигивая медсестре, на что та смущëнно алеет щеками. – Ещё раз предложишь кому-то двойной суицид в отделении реанимации, я тебя бессмертным сделаю, – Дазай захныкал, выходя из-за стойки и прячась за спиной Накахары. Ну как прячась... В общем, да. – Я заведующая отделением реаниматологии, Йосано Акико. Ещё раз увижу этого не по делу в моëм отделении, через Коë-сенсей запрещу ему приближаться к больнице ближе, чем на десять километров. – А интернатуру мне как закрывать? – хватаясь за сердце кричит парень, почти рыдая. О, да по нему Бродвей плачет горючими слезами. – А вот то-то и оно! – с умным видом поднимает костыли заведующая, направляясь в сторону лестницы. – Ты же выходная в субботу, Ичиë? – Да, Йосано-сенсей, – девушка протягивает доктору яблоко, которое та принимает, слегка оглаживая пальцы. – Тогда не строй планы на субботу, – и заведующей след простыл. – Нет, скажи, Скумбрия-сенсей, ты идиот? – Накахара прикладывает руку ко лбу, надавливая указательным и большим пальцем на глазные яблоки, стараясь успокоиться. – Чуя-кун, ты почему обзываешься? – Дазай перегибается через своего коллегу, заглядывая тому в лицо. – Ну какой ебанат будет предлагать двойноë самоубийство в отделении, где спасают тех, кто при смерти?! – парень резко даëт кулаком по пушистой макушке и направляется в кабинет заведующего. – Шикарный мужчина, – на выдохе произносит Осаму, прикладывая руку к сердцу и томно вздыхая. – М-да, сильно тебя по голове приложили, – тихо произносит Фëдор после того, как продиктовал перечень анализов Хигучи. – Бери папку в руки и шуруй работать, ебанат. – И ты туда же, Дост-кун?! – взвизгивает на весь этаж парень, почти падая на колени. – Предатель! Брут!

-*-

Накахара зашëл в отделение травматологии, со страхом оглядываясь вокруг. Люди в гипсах и колясках устраивали гонки, что-то читали, а в самом углу сидели два человека с обеими загипсованными руками и играли в камень-ножницы-бумагу, удивляясь, как у них каждый раз так получается: бумага и ничья. Парень подходит к стойке, пустующей на данный момент, и начинает перестукивать пальцами. Вдруг из-под стойки высовывается нечто. Оно с чëрными волосами и седыми концами, глазами цвета жжëной умбры и такими синяками под глазами, что, кажется, в них поместится вся ладонь Чуи. Тот аж отшатнулся с компрометирующим взвизгиванием, а потом сделал глубокий вдох, оборачиваясь, как он понял, к старшему медбрату. – Эм, извините... – Акутагава Рюноске, – каркает парень, перебирая документы и смотря исподлобья, как юный серийный маньяк. – Акутагава-сан, – интерн неловко треплет волосы на затылке, от чего несколько прядей из пучка выбиваются, – а Фукузава-сенсей на месте? – Не знаю, – снова каркает медбрат, смеривая низкого парня взглядом таким, будто выбирает, жить тому или умереть. – А по какому Вы к нему вопросу? – Да, по какому вопросу ко мне заскакивают интерны дражайшего Мори-сенсея? – внезапно доносится из-за спины, от чего Накахара снова отскакивает, опять компрометирующе взвизгивая. – Ну ты чего такой нервный? В работе врача нужны крепкие нервы. – Да вот тут хотел бы, чтобы Вы КТ посмотрели, – Чуя дрожащей рукой протягивает снимок, обливаясь холодным потом. В травматологию больше никогда, ни ногой, вообще никак. – Я не могу понять, либо ребёнок дëрнулся, либо это перелом ребра. – Угу-угу, – мужчина внимательно всë осмотрел, зачем-то кивая с самым умным видом, а затем как обрушил свою тяжëлую ладонь на худое плечо так, что парень весь сжался как под гидравлическим прессом, после чего протянул обратно снимок, – Я вижу тут только острый обструктивный бронхит, скорее всего, ребëнок просто кашлянул, поэтому картинка смазалась. Но снимок переделывать не надо. – Так я оказался прав? – парень будто весь засиял, улыбаясь. – Сакура-чан поправится, спасибо Вам, Фукузава-сенсей, и Вам, Акутагава-сан! – прокричал Накахара и побежал в сторону своего отделения. – А мне-то за что? – Рюноске подпëр щëку кулаком, всматриваясь вслед рыжим локонам и зевая. – Кажется, он меня испугался. – Конечно, Акутагава-кун! – с важным видом заявил Юкичи, кивая и складывая несколько папок на стойку. – Ты после сна выглядишь как серийный убийца. И вообще, кончай спать на рабочем месте!

– Да-да, Фукузава-сенсей, – пробормотал медбрат, снова прячась под стойку. Те два пациента с гипсом на руках так и не поняли, почему у них всë время бумага и ничья.

-*-

Гоголь чувствовал себя первооткрывателем. Ему первому из их четвëрки сделали анализы, по которым он точно определил, что у его подопечного ротавирус. Неприятно, но не страшно. Трисоль струйно в вену и карболен в течение трëх дней, после чего что-нибудь для восстановления микрофлоры и ферментные препараты. Идеально! В то время, пока он на воодушевлении шагал, в него со спины врезалась тележка с супами, обливая из одной из тарелок. Санитар с рваными белыми волосами испуганно замер, а после этого с застывшими в глазах слезами начал кланяться, что-то невнятно всхлипывая. – Тише, парень, – Гоголь с отвращением стянул с себя халат, оглядывая одежду на предмет пятен. Да, при всей его внешней рассеянности и расхлябанности, он тот ещё чистоплюй. – Вздохни, а потом говори, ладно? Парень часто-часто закивал, утирая глаза тонкими ладошками. Выглядел он так, будто ему едва стукнуло шестнадцать, но если он работал санитаром, значит ему минимум двадцать лет. Вот бы всем так хорошо сохраняться. Хотя, Накахара тоже выглядел моложаво, но там, помимо генов, роль сыграл ещë и рост. Паренëк всхлипнул несколько последних раз, после чего сложил руки в молитвенном жесте, наклоняясь почти что к земле и набирая в лëгкие воздуха. – Простите меня, пожалуйста, сенсей, я не хотел, – парень весь трясся, как будто его сейчас ударят или что-нибудь ещë. – Я такой неуклюжий, пожалуйста, не жалуйтесь, я заплачу за химчистку столько, сколько нужно будет или куплю Вам халат, только не жалуйтесь. Меня же уволят, а мне нужно оплачивать учëбу в колледже... – Тише... – Николай посмотрел на бейджик санитара, – ...Накаджима-кун. Всë в порядке. Сходи за новой тарелкой и раздай обеды, хорошо? – Да, спасибо, сенсей, – счастливый парень укатил тележку в сторону лифта, а Николай выдохнул спокойно, направляясь по своему прежнему маршруту. В кабинете заведующего тихо. Огай сидит за рабочим столом, методично перелистывая какие-то документы и периодически почëсывая ручкой за ухом, закусив кончик выбившихся из хвоста волос. За Гоголем сразу зашли Накахара и Достоевский, слегка задумавшись из-за отсутствия халата, но, в прочем, не зацикливаясь на этом слишком долго. Все парни подошли к столу своего руководителя, который поднял на них слегка подëрнутый дымкой усталости взгляд. Тот моргнул несколько раз, после чего взял в руки все три истории болезни с подшитыми результатами анализов и предварительными диагнозами, написанными карандашом. Первой в расход пошла папка Николая. Заведующий внимательно осмотрел все записи и анализы, ознакомился с диагнозом, сам себе кивнув и подняв взгляд. – Хорошо, прекрасно бы я сказал, Гоголь-кун, – мужчина довольно отдаëт документ в руки парню, осматривая с головы до ног, – рад, что ты, как один знакомый со студенческих времëн не перепутал ротавирус и холеру, – все дружно слегка хихикнули, после чего снова приняли серьëзное выражение лица. – Лечение одобряю, можешь начинать с этого момента, и, ради всего святого, раздобудь халат какой-нибудь, чтобы Коë-сенсей не ворвалась ко мне с криками. – Этим и хотел заняться, – развернувшись на сто восемьдесят градусов, пробормотал Николай, держа курс на сестринский пост. Огай, тем временем, начал изучать папку Достоевского-Дазая без Дазая. – А где Дазай-кун? – заведующий ещë раз внимательно осмотрел оставшихся парней, ну мало ли, он ослеп или отупел, но нет, Осаму среди них не было. – Ну, либо отвоëвывает истории болезней остальных в палате у Хигучи-сан, – Фëдор нервно пожимает плечами, при этом выглядя совершенно безэмоционально. Удивительный контраст, – либо с ним уже проводит обряд Йосано-сенсей. – А, слышал от неë о сегодняшнем происшествии, – закивал педиатр, вчитываясь в анализы. – А истории болезней всех остальных у меня. Твой вердикт? – Похоже, в палате у всех грипп, – парень внимательно осматривает руководителя, сам себе кивая. – Возможно, начало эпидемии. – Ну, тут отрицать не буду. Начинай лечение у этого пациента, а это... – Огай вручает Фëдору ещë четыре папки, дружелюбно щурясь, – ... отнеси Хигучи и скажи, чтобы сделали такие же анализы. Если это действительно эпидемия, загубим еë на корню. Свободен. Достоевский молча разворачивается и направляется туда же, куда ушëл его коллега. Чуя остаëтся один, и ему становится страшно. Его сегодня утром отметили, а сейчас на него внезапно напал страх, что он не оправдает ожиданий, что его сейчас будут ругать, не зря его оставили напоследок. Всë происходит как в замедленной съëмке: заведующий открывает папку, просматривает результаты анализов, снимок лëгких, предварительный план лечения и на нëм задерживается, постукивая себя пальцем по подбородку, а затем вздыхает. Всë, сердце Чуи падает куда-то в желудок. Он напортачил и разочаровал человека, который делал на него какие-никакие ставки, что случилось с ним впервые. Чуе хотелось забиться куда-нибудь в угол и расплакаться. Насколько человек может себя накрутить за минуту? Ну, для сердечного приступа достаточно. – Ты меня очень обрадовал, Накахара-кун, – мужчина улыбается и глядит на перепуганного интерна. Неужели, он настолько устрашающе выглядит? – Почему не пневмония? – Нет кровохаркания и боль в груди только при кашле, – на одном дыхании механически выпаливает парень, нервно теребя пряди чëлки пальцами. – Правильно, – доктор довольно кивнул, вручая папку обратно. – Назначай лечение и навести пациентку, чтобы сообщить матери. Там женщина такая, нервная. На уши всю больницу поднимет, если ей не сообщить перед началом лечения. – Конечно, Мори-сенсей! В целом, Огай оказался доволен. Озаки даже не слукавила, смышлëнные ребята.

-*-

– Ну что ж, мои дорогие подопытные крыски, подведëм итоги? Все четыре парня сидели перед заведующим: Чуя светился от радости, в его чëлке было несколько милых заколок разных цветов с бантиками и мордочками разных зверей, но он был настолько окрылëн, что даже не обращал внимания на подколы Осаму, от чего тот то ли недоумевал, то ли бесился; довольный Николай, к счастью, в халате, тихонько переговаривался с Фëдором, который казался всë таким же равнодушным, но в глазах была усталость. Огай тяжело выдохнул и присел на противоположный диванчик. – Итак, Достоевский-кун, ты хорошо справился, – мужчина потëр лицо руками, представляя, как скоро отправится домой. – Смогли увидеть эпидемию, хорошо, что только гриппа. Так что ты свободен до завтрашнего утра. – Спасибо, Мори-сенсей, – парень склонил слегка голову в благодарственном жесте. – А я? – непонимающе поднимает голову Осаму, сведя брови к переносице. – А о тебе поговорим в конце, – отрезает врач, переводя взгляд на собеседника Фëдора. – Гоголь-кун, ты молодец. Признаюсь честно, первое впечатление о тебе сложилось не самое хорошее, но ты его не оправдал в хорошем смысле. Всë хорошо и чëтко. Тоже свободен до утра. – Всегда рад стараться, Мори-сенсей, – Николай даëт своему ни разу не воодушевлëнному другу пять, после чего переводит взгляд на нервного Чую. – Накахара-кун, тобой я тоже очень доволен, – Огай смотрит на то, как парень расслабленно выдыхает. – Многие студенты путают пневмонию с бронхитом, но ты не допустил ошибки. Поздравляю. Ещë и с пациенткой подружился, даже капризная мамочка тебя положительно отметила. – У меня хорошо получается ладить с детьми, – неловко смеëтся Чуя, опять выбивая рукой несколько прядей из пучка. – Тоже свободен, – заведующий переводит взгляд на последнего интерна. – А теперь ты, Дазай-кун. Мало того, что ты вытворил в отделении реаниматологии, так ещë и потом чуть не довëл до сердечного приступа Акутагаву-куна. Скажи, зачем ты в травматологии пытался достать костылëм цветок из-за медсестринской стойки? – Осаму молча оглядывался вокруг, мол я не я и пакость не моя. Ну ладно. – В общем, сегодня счастливчик, остающийся на ночное дежурство это ты. – Да блять, – парень уже мысленно настраивает себя на бессонную ночь и море кофеина, в котором он будет дельфином красивым. – Ну типа, – Огай с кряхтением встаëт с дивана, снимая с себя халат и разводя руками в стороны. – Ну что ж, добро пожаловать в отделении педиатрии!