Фазы лунной любви

Новолуние — одна из фаз Луны, когда она обращена к Земле своей неосвещённой стороной и невидима. Так происходит и с любовью, когда дорогой человек поворачивается спиной без особых на то причин, чтобы более не познать любви и вряд ли однажды узреть мерцание звёзд до боли любимых глаз.

      Горячие струйки воды бежали из душа, спускаясь по мокрым чёрным волосам, длинным подёргивающимся ресницам, по кроличьему носу и пухлым искусанным губам. Она обжигала воспалённую от поцелуев кожу, синие, почти сошедшие отметины пекли, вызывая боль и недомогание, только не физически, на теле, оставленные её девушкой, а от той пустоты внутри и вины, съедающей внутренности после утренней ссоры. Такой мелочной, такой бесполезной, ничего не значащей, обыденной. Но когда Джису посмотрела в лисьи, такие любимые ею глаза, то увидела лишь безмолвное согласие, разочарование и угнетение, после чего девушка поспешно выбежала из квартиры, хлопнув дверью за собой, прихватила сумку со стола, которую, кстати, Джису и подарила.       Йеджи всегда так делала, просто молча уходила, так и не прояснив ситуацию, оставляя в груди Ким лишь разъедающую кости, вину и ком в горле, который не проглотить. И теперь ей одной справиться со всеми чувствами в квартире, полной тишины, которую Ким порой так боялась.       Джису ненавидела всем сердцем ругаться с ней. Даже душ в который раз не спасал положения, не помогал отвлечься и привести мысли в порядок. И крик от безысходности так и норовил вырваться из горла. Хотя в непомытой горе посуды виновата именно Йеджи, ведь Джису, придя с работы и валясь с ног, сразу же поволокла своё усталое тельце спать. Поэтому сил на быт не осталось, тем более что у Йеджи был целый день, а у Чхве лишь вечер и утро, когда она в обоих случаях просто не способна двигаться, а тем более мыть посуду в раковине, что стояла там порой неделями.       Эта проблема настигла их после переезда, когда после четырёх лет встреч, казалось бы, девушки уже более-менее взрослые и могли сами печься о своём очаге и держать жилище в чистоте и уюте. Но, кажется, Джису глубоко ошибалась насчёт своей возлюбленной и её способности убираться вовремя. Конечно, Чхве порой замечала, что её девушка не всегда следила за своей внешностью, как в школе, так и после неё: вечно грязная голова, неуложенные волосы, порой она даже не чистила зубы. Но чаще всего не следила за культурой речи, много дралась с мальчиками и порой по-свински ела. Хотя всё это казалось Джису лишь очарованием Хван, ведь она слишком сильно была в неё влюблена, оправдывая все её привычки. Тогда она даже предположить не могла, что то были первые звоночки.       Нужно было бежать от неё стремглав, не вестись на «милое» личико, страстные поцелуи и крышесносный секс, ведь теперь все эти плюсы перечёркнуты самыми ужасными минусами.       Пар заполнил ванную комнату, из-за чего в зеркале не разглядеть усталое личико Чхве: синяки и мешки под глазами, потрескавшиеся губы, бледная кожа. Всё это было словно неважно для Йеджи: как много Джису работала для них обеих, как долго задерживалась на работе, взяв больше обязанностей, чем нужно, ведь дадут за бешеный труд лишнюю вону. Но Хван вовсе не обращала внимания на любимую, находясь в компьютере за играми и продолжая деградировать. Она даже не пыталась помочь той, кто её содержала, а после звонка от незнакомки вновь бежала куда-то, на гонки без правил, рассекать ночные дороги Лос-Анджелеса в неизвестном направлении, не сообщая порой Джису вовсе. Для чего девушке пришлось предпринять свои меры предосторожности.        Чхве опёрлась руками о белоснежную раковину, обернув белым полотенцем голое тело, и тогда лишь вновь взглянула в запотевшее зеркало, рассматривая свой искажённый силуэт. Но, кроме пятна и неясных очертаний, не получила ничего, продолжая ощущать, как грудь разрывало на кусочки, вдребезги от боли и ничтожности, отчего очутились лишь горячие слёзы на щеках.       Каждый раз Джису старалась, прощала и с пониманием относилась, потому что слишком сильно любила, слишком сильно утопала в тех острых чертах её лица, тех лисьих, явно раздевающих её глазах, мягких клубничных губах, нежных объятиях и в страстных стонах, что вырывались из её рта, заполняли комнату, благо в Лос-Анджелесе толстые стены, пока Йеджи вначале пальцами, а после языком сводила с ума Джису, заставляя тысячи бабочек взлететь внизу живота и жаждать большего, чтобы та вновь проникла своими длинными пальцами, вызывая жар и ту бесконечную бурю эмоций и любви. Если бы её поцелуи внизу живота не сводили с ума, если бы каждый сделанный ею засос не оставлял едких отпечатков, если бы каждое проникновение, каждое её движение не взрывали миллионы маленьких звёзд внутри Джису, что горели лишь для её Йеджи — может, она бы смогла разлюбить, уйти, перестать терпеть унижения и влюбиться заново в другую. Может, так было бы проще.       Мысли мучили Джису всё больше и тучи, в голове нагнетали, не давали покоя, отчего девушка лишь с болью выплеснула ядовитую боль криком, пока маленький кулак усердно до крови впечатывался в мраморный белый умывальник.       Так хотелось сбежать как можно дальше, как можно быстрее, куда-нибудь на край света, чтобы больше не видеть Йеджи, не встречаться с её взглядом, не поддаваться её власти, горящим чувствам к ней. Чтобы погасить огни любви к ней в сердце навсегда, чтобы забыться и сделать новую себя. Версию, в которой никогда бы не участвовала Йеджи.       Но это невозможно… слишком поздно что-то менять, бросая всё построенное за годы совместной жизни. Нельзя сбегать и не смотреть правде в глаза. Нельзя потакать действиям Хван и разрушать себя. Нельзя позволять любви вперемешку с горем оседать в груди так надолго и отравлять всё ещё живое внутри.       Поэтому, разозлившись и сжав кулаки в крови, Джису направилась в комнату, дабы взять в руки телефон, отследить свою девушку по приложению, которое недавно загрузила, и вернуть домой. Где всё вновь наладится, где они смогут поговорить в спокойной обстановке, расставив все точки над «i». Правда, в груди Джису таилось нечто тягостное и пожирающее нутро, словно сейчас она держала в своих руках хрустальную вазу, что вот-вот и от звуковых волн в виде их ссор разлетится вдребезги. Будто бы всё, что строила она с трудом, сломается в один миг, так просто.       Джису не из тех девушек, которые обычно доверяли интуиции, следуя за ней, даже когда нечто шептало на ухо «Не иди туда, там настигнет тебя лишь бездонная пропасть лжи. Она погубит тебя». Поэтому Чхве собралась с мыслями, всячески игнорируя боль в руках и кровоточащие раны, и сдерживала слёзы, запрокидывала голову каждый раз вверх в надежде, что те не хлынут океаном её обиды вновь.       И вот когда Джису достигла своей цели, отыскав ту самую точку на карте, что волнами откликалась на месте расположения Йеджи, девушка крепко сжала телефон, пока злость разрывала её на кусочки, а белые зубы вновь и вновь впивались в алые губы до крови.       В голове всё не укладывалось, как она могла вечно обвинять во всём Чхве, как без совести жила на её шее, ела купленные ею продукты и спала на её кровати. Как она смела обвинять ту, кто кормил её «с ложечки», в лени, лицемерии и ненависти? Как она могла обесценивать всё то, что сделала для неё любимая? Разве могла любовь всей жизни говорить такое без стыда?       Учитывая, что Йеджи не делала ничего для их совместной жизни, лишь тратилась и сидела пиявкой, истощая и высасывая из Джису жизнь, то прекрасное, что она хранила для неё: свои искренние чувства, своё сердце, свою душу, их совместные воспоминания, которые въелись под корку так глубоко и возникали каждый раз перед глазами, в то время как острые ногти всё сильнее впивались в кожаный чёрный руль, а слёзы бежали по щекам к подбородку.       Душу разрывало на части, и Джису была не в силах справиться более с обидой и болью в груди. Они ломали кости, уничтожали изнутри, рвали когтями плоть со внутренней стороны. Казалось, вот-вот и из неё выберется демон, который уничтожит не только душу и тело, оставив ни капли крови, но и всю Вселенную Джису, что обитала в любимой Йеджи. Но даже если бы демон выбрался наружу и подобрался к Хван так близко, как мог, если бы лишь прикоснулся своей чёрной костлявой рукой к нежной белоснежной коже Хван, которую Джису так любила целовать и гладить, исследуя каждую клеточку, каждый сантиметр ее лица, она бы сдержала его, сделала всё, чтобы защитить любимую, сколько бы той злости и обиды ни скопилось.       Она готова пожертвовать собой ради неё физически, но не морально, ведь когда в тягучей трясине утопают двое — надо выбираться изо всех сил как можно быстрее, избавляясь от нерешенных проблем.       Чхве рассекала на своём серебристом электрическом хёндае такой блестящий, из-за густого движения на дорогах, ночной Лос-Анджелес, следуя красной точке на карте, где и находилась её блудная Йеджи.       Макияж Чхве, который она делала трясущимися руками, уже давно поплыл от горьких слёз, рисуя безобразные чёрные узоры на лице, что оставил свои отпечатки и на тыльной стороне израненных рук. Она глотала солёную жидкость, осевшую на её бордовых губах, задыхалась в агонии и чувствах, ведь ей нужны были объяснения, нужны причины её поведению, её тупым выходкам, которые каждый раз проделывали дыру в сердце Джису.       Пусть она не знала, каким будет разговор: обычный без оправданий и типичное для Йеджи игнорирование проблемы, или же они вновь поругаются, делая ситуацию хуже некуда, но в груди таилось одно: Чхве должна понять, что же между ними происходило.       Частые ссоры давно ни к чему не приводили, а уничтожать себя беспокойством за её любимую и отношения между ними Джису точно не хотела.       Точка на карте расплывалась от слёз, как и вся дорога на пути в неизвестность. С каждым километром становилось всё тяжелее и тяжелее, дыхание перехватывало, огни в городе становились всё тусклее, всё вокруг как будто бы серело, теряло свой истинный облик от природы, превращалось в нечто мёртвое и неживое: люди, машины, огни, луна и звёзды.       Её звёзды…       А они, в свою очередь, уже давно покинули её, как только Йеджи отдалилась, так далеко, что было уже не достать.       Хотя, может, Хван и вовсе никогда не была близка, оставаясь в ночном небе сияющей звездой, пока глаза Джису любовь лишь затмевала.       Голос навигатора слегка приободрил Джису, заставил хлюпнуть носом и вытереть слёзы, льющиеся нескончаемым потоком. Теперь тушь точно превратила бледное личико Чхве в огромное чёрное пятно, которое она увидела в зеркале заднего вида и ужаснулась. Времени не было позаботиться о своей красоте в данный момент, ведь девушка уже свернула в нужный ей переулок, где в самом конце мелькали огни и откуда доносились восторженные возгласы толпы.       Джису знала те голоса, знала, каково стоять там, болеть за одного из участников гонки и ждать его победы, верить в него всем сердцем и душой, без передыха стоять на ногах, да хоть всю ночь, лишь бы дождаться конечного результата.       Ей знакомо то волнение, те бабочки внизу живота, что овладевали телом, и та дрожь от ожидания, пронзающая каждую клеточку, из-за чего пот покрывал поверхность кожи, а волосы становились дыбом из-за мурашек. Она знала, каково встречать своего водителя, которому только что отдавал всю душу и сердце, все свои силы на крики поддержки, хоть их и вряд ли было слышно, только бы он победил в этой жестокой игре, где все сражались не на жизнь, а на смерть.       Именно так она влюбилась в настоящую Хван Йеджи: в её лисьи глаза, полные уверенности перед гонкой, в её походку от бедра к своему Ferrari 488, в её ухмылку победительницы, когда, прежде чем сесть за руль, она оборачивалась к толпе, что сходила от неё с ума, в которой взглядом искала лишь её — Чхве Джису, застенчивую во времена их знакомства школьницу, которую Хван так хотелось завоевать своей победой, своей безумной ездой и статусом неуправляемой Хван Йеджи.       Каждый раз касаясь капота своего чёрного автомобиля, Хван уже знала, что её верный конь и покорительница женских сердец в его седле снова победят, без всяких сомнений. Правда, Джису, в свою очередь, никогда не была в восторге от виляющей по дороге Ferrari или от свистящего звука, что издавали шины, трущиеся об асфальт, оставляя за собой тёмные следы от резины. Её никогда не успокаивали горячие поцелуи Йеджи, которые она посылала ладошкой Чхве, прежде чем тронуться с места, пока та в ответ лишь кусала губы, краснела и сжимала край чёрной юбки до покраснения костяшек рук, а если на ней были тёмные обтягивающие джинсы, то тогда страдали ладони, на которых оставались кровавые следы от ногтей, что впивались в кожу.       Чхве всегда переживала за неё слишком сильно и не особо любила ходить на подобные мероприятия, когда там в любую минуту могла попасть в аварию её возлюбленная, и в итоге она ничем не смогла бы помочь, ведь слишком поздно вытаскивать гонщика уже из горящей вовсю машины. Но что не сделаешь ради Йеджи, которая заманит на очередную гонку поцелуем или уговорит иным способом, после которого отказаться уж точно будет невозможно, поэтому каждый раз Чхве ломалась под её давлением и мастерским манипуляторством, отчего приходилось и дальше смотреть на то, как смерть так и норовит настичь машину Хван, следуя за бампером чёрного автомобиля.       Сейчас Джису как никогда со всей силы сжимала кожаный руль то ли от страха, что заставлял всё тело дрожать, то ли от волнения, что разрывало изнутри на кусочки, то ли от незнания предстоящего впереди — за лобовым стеклом. Но Чхве не собиралась отступать от своей цели, стремясь лишь к правде, которая манила и в ту же минуту разрушала всю её жизнь в одно мгновение.       И оно могло исчезнуть так же быстро, как и пришло, ведь, когда мордочка серебристого хёндая выглянула меж двух заброшенных домов, Чхве уже могла наблюдать то незаконное действо, что, кажется, уже закончилось. Потому что машина Йеджи и какая-то рядом стоящая жёлтая уже находились в середине толпы, которая неистово вопила, вероятно, про очередную победу Хван, которой вовсе не было видно среди тех девушек в коротких юбках и топах, что так и норовили показать свои прелести, пока молодые.       Длинный пальчик Чхве коснулся кнопки на чёрной панели на двери, брови свелись воедино, образуя морщинки между, и окно слегка опустилось, из-за чего Джису точно смогла расслышать крики чётко, ведь они вещали об именах двух девушек, которые явно вышли обе победительницами, так как слышалась ничья.       — Хван Йеджи, Хван Йеджи, Хван Йеджи! — голые попы болельщиц так и тряслись в радостных прыжках. — Шин Рюджин, Шин Рюджин, Шин Рюджин!       А дальше…       Толпа слегка разошлась, и показались два девичьих тела меж теми двумя машинами, слева чёрной, а справа — жёлтой, которые стояли, так страстно целуясь, что даже Джису был виден язык Хван, который она так усиленно пихала в рот коротковолосой девушки при свете фар позади стоящих машин, чья оголённая талия обитала в тёплых ладонях Йеджи, крепче прижимая к себе и как будто бы жаждая большего, пока её партнёрша лишь хихикала сквозь поцелуй и ноготками впивалась в шею Хван.       Как она любила.       На её месте должна была быть Джису, потому что именно она всегда выполняла роль девушки, страстно любящей и отдающей всю себя, что лезла из кожи вон, дабы ради Хван показать чёртовой толпе, насколько же она любима ею, насколько обожаема, чтобы та ни в коем разе не лишилась внимания, своей карьеры гонщицы и того, ради чего в принципе существовала. Хоть Джису всем сердцем ненавидела показывать свои чувства на публику и ненавидела, когда Хван насильно мучила её губы, впиваясь в них, словно змея, перед теми стервятниками. Она ранила их зубами, оттягивая, не оставляла живого места, пихала свой извилистый язык в рот, пока Чхве лишь не поспевала отвечать, только бы показать, насколько властна и что никто и никогда не сможет посягнуть на её собственность, её чёртово место в гонках.       А теперь, кажется, все старания Джису, когда она каждый раз перешагивала через себя, стали ничем. Только прахом тех воспоминаний, сжигающих болью, что раздирала изнутри. Чхве в один миг стала пустым местом, никто для Хван Йеджи, ведь, оказывается, неугомонной девушке кореянке среди американцев нужна была такая же дерзкая кореянка, как она. А не мямля, тормозящая весь запал Хван и заботящаяся об их отношениях, работая днями и ночами, только бы сделать Хван по-другому счастливой — по-семейному.       Но, кажется, люди действительно никогда не меняются, не ценят тех, кто о них печётся, делая их существование каждый день никчёмным.       Джису чувствовала, как внутри пустело, всё покрывалось льдом, дрожь с новой силой охватила тело. Слёзы высохли, закончились так, что чувства обиды и боли больше не выпустить из ломящей кости грудины. В одну секунду жизнь Чхве потеряла всякий смысл на существование, и больше ни слов, ни мыслей в голове не осталось. Только боль, что пронзала уши звоном, который так хотелось заглушить навсегда, дабы безумие перестало выцарапывать свои иероглифы на стенках плоти изнутри, говоря о том, что всё было ложью, неправдой, в которую так усердно верила Чхве годами.       Больше нет любви, и звёзды с луной затянули тучи, скрыли от глаз чужих, чтобы никто не видел, как они далеко в бескрайнем космосе взрывались, расщепляясь на атомы и молекулы. На частички, которые превратились в пыль и исчезли навсегда, будто бы никогда не мерцали вовсе звёзды и луна, вместе, рука об руку.       Ни любви. Ни Хван Йеджи. Ни гонок. Ни Чхве Джису.       Всего этого никогда не существовало. Всё это — фальшь, иллюзия, пыль, летающая далеко за облаками, в ночном небе…       Взгляд Чхве упирался в стенку бетонного забора, который ограничивал место гонки в несколько километров. Он казался ей далеко и в то же время так близко, из-за чего Чхве не знала, реальность это или просто иллюзия в её голове.       Она просто отпустила тормоз своими чёрными туфлями и вдавила газ в пол, от чего послышался визг от трения резины задних колёс и пыль поднялась позади серебристого хёндая, который подарила однажды Йеджи.       Толпа обернулась на звук ревущей машины, и Хван оторвалась от поцелуя, наблюдая, как на большой скорости та летела прямо в бетонный забор на пустыре, полном ям и мусора, который порой попадал под колёса. А после внезапный грохот, и части машины разлетелись, кузов собрался в гармошку, так что покатились передние колёса, открылся багажник и стёкла вылетели напрочь, осколками ссыпаясь на землю.       Место водителя и пассажирское сиденье впереди впечатлись в бетон, как родные, кровь залила всё, окрашивая то в бордовый, то местами в красный пространство вокруг, пока все кости внутри Чхве раздробились, превращая тело в кашу, а органы выбрались наружу, будто бы так давно жаждали этого. Не осталось живого места на бедном девичьем теле, и лишь позади сиденья были целы, хоть засыпаны осколками вместе с сумочкой Джису, из которой выглядывал экран тёмного телефона, вибрируя, где высветилась фотография двух счастливых девушек: одна ярко улыбалась и показывала свои милые щёчки и мерцающую любовь в глазах, а вторая, что так любила вдыхать аромат красных роз на такой мягкой коже, так сладко и нежно прижималась к ней своими персиковыми губами, словно вот-вот съест возлюбленную.       А там посередине показалось имя — любимая клубничка.

И тьма настигла, как только Луна отвернулась от Земли на миг, возрождаясь в новом солнечном свете, когда всё вокруг утратило свой смысл, свои чувства, свои цветы, умирая в бездне боли и страданий, после которых обязательно наступил бы рай.