Непрошенное

Санчасть на их базе была большой и насквозь казённой. Все строгое, в зелёных и бежевых тонах, много пластика и хрома. Вышколенный персонал и симпатичные медсестрички. Палаты напоминали казармы, только с высокими больничными кроватями и пикающими приборами. Никто из бойцов всех подразделений не горел желанием попадать сюда. Если ты попал, значит, оплошал на задании. Подставился. И пусть тебя случайно зацепило, все равно. Так и вышло в этот раз. Группа Браво вернулась полным составом, но изрядно потрёпанная. Прайс терпеливо подождал, пока ему обработают все, по его мнению, незначительные травмы и лично проследил, чтобы его лучших бойцов приняли, оценили ущерб и начали лечение. Гоуст и Соуп были теми самыми ранеными. Тяжесть их ранений быстро определили, когда их прямо с вертолета на носилках почти бегом доставили в смотровую. Райли был в сознании, но двигаться ему не давали. На обеих его руках были наложены шины. Развороченный бронежилет срезали специальным приспособлением, чтобы открыть доступ к ране, которая выглядела ужасно, но после осмотра оказалась не так страшна. Его быстро вырубили, дав подышать анестетиком. Мактавиш же был в полной отключке. Вся его голова была в свернувшейся крови, левая нога была прострелена в двух местах. Они оба попали под шквальный огонь, отвлекая противника от основного костяка группы, что пробиралась к центру и цели операции. Врачи спокойно и собранно оттеснили капитана от каталок, заставили подписать несколько бумаг и увезли его солдат в операционные. Прайс, не найдя в карманах свою сигару, снял свою панаму с головы, измял в руках и, натянув чуть ли не по уши, покинул лазарет. Спустя пару недель интенсивной терапии и нескольких операций, Райли и Соуп смогли принимать посетителей, так сказать. Первым их по очереди навестил, конечно, их капитан. Он щурил свои добрые глаза и улыбался не совсем весело. Поговорил с каждым из парней, оглядел их повязки и гипсы, послушал нудное пищание их аппаратов жизнеобеспечения. Заверил, что все путем и отправился в штаб, где командование строило планы на очередные марш-броски. Госпиталь стоял с той стороны базы, где высокий забор с колючкой поверху, граничил с лесом на небольшом холме. В хорошую погоду, когда солнце не пряталось за хмурыми облаками, вид открывался просто чудесный. Это успел оценить и понять Гоуст после того, как медсестры стали вывозить его в кресле на небольшую терасску под бетонным козырьком. Он сидел там часами, думал, смотрел, слушал пение птиц, гомон новобранцев с другой стороны базы и свое тело. Перетянутая бинтами грудь не ныла, она ощущалась странно онемевшей. Больше всего он переживал за свои руки. Срастутся, иначе никак. Как сказал хирург, таких крепких костей, как у него, он ещё не встречал. Саймон помнил, как его взрывом откинуло на стену и как та рухнула вместе с ним. А ещё он помнил, как Соуп бежал к нему и как осел внезапно, когда его скосило прямое попадание. А потом — темнота, прерываемая красными вспышками боли. В те красные просветы он помнил капитана, который что-то кричал в свою рацию, помнил окровавленного Соупа рядом с ним на земле, помнил, как пытался отползти от тех, кто выравнивал и крепил его руки на деревянных палках, перевязывая жгутом. И врачей в светло-зеленой униформе, и глаза капитана. А потом — будто парение над чем-то бело-голубым. Свободное и лёгкое, ничего не тянуло вниз, полет был... вольным. Только всегда где-то далеко раздавалось мерное попискивание. Вскоре полет окончился и он пришел в себя. И началось время реабилитации. Он один раз спросил медсестру, что приходила к нему в одно и то же время на протяжении всего дня, и многих до этого. Что с Мактавишем? Девушка улыбнулась, щёчки ее зарделись. Она ответила, что с ним все в порядке и он в палате этажом ниже. Хорошо. — Мне сказали, что ты здесь, — раздался знакомый голос сзади. Гоуст вынырнул из своих мыслей и обернулся. Соуп так же, как и он на кресле, крутя колеса, подъехал, встал рядом. Выглядел нормально, только исхудал, да и могаук его отрос и теперь смотрелся забавно. Плюс перевязка на полголовы, из-под которой торчали темные пряди. Загипсованная нога покоилась на специальном приспособлении в устройстве его кресла. Джон, в свою очередь, тоже рассматривал Саймона: обе руки в гипсе и грудь перемотана, он будто хотел показать силовой прием и его тут же обернули в гипс. — Выглядишь...— Соуп пожевал губы, подбирая слово. — Живым. Хах. — Ты тоже, — Гоуст перевел взгляд обратно на верхушки деревьев за забором. Мактавиш покашлял, потёр пальцами бровь, тоже посмотрел на лес. — Наверное, я должен извиниться. Саймон глянул на него удивлённо. Джон продолжил. — Если бы я не окликнул тебя тогда, ты остался бы цел. — Херню говоришь, Джонни, — если бы мог, то махнул рукой Райли. — Если б не тогда, то потом огребли бы все равно. Мы с тобой знали, на что шли. — И то верно, — кивнул Соуп. Видно было, что эта тема не давала ему покоя, но после слов Саймона он вроде как успокоился. — Не о таком отпуске я мечтал, честно говоря. Райли усмехнулся. — Никто о таком не мечтает. Но я смотрю, ты время тут не теряешь, — он взглянул на напарника с мягкой усмешкой. — Девчонки-медсестры просто в восторге от тебя, не? — Хех, — Джон потеребил волосы на макушке, усмехнулся одной стороной губ, выглядел немного смущенным. — Ну а что ещё делать-то? Просто валяться и в потолок пялить? Вот я и играюсь с ними. Ничего серьезного. Саймон опять взглянул на него. Зачем он оправдывется? — Это нормально, уж поверь мне, — вздохнул Гоуст. — Мне вот не до таких игр. Тебе девчонки глазки строят, а мне член держат, чтобы я мог помочиться. Мои-то грабки пока не хотят работать. Брови Соупа нахмурились, он помолчал. — Да. Это, конечно, большая разница. Саймон тихонько рассмеялся. — Обычно мне приходилось платить, чтобы девушка взяла в руки мой причиндал, а тут все бесплатно и каждый день. Джон не улыбнулся на шутку, он продолжал разглядывать бледное лицо Райли. — К слову о девушках... Гоуст вновь удивлённо посмотрел на Соупа. Странно ведёт себя как-то сегодня. Что стряслось? — Ты что, решил в отставку подать? — улыбнулся Райли, глядя на явно растерянного напарника. — Обзавестись семьёй и карапузами? — Нет, — серьезно ответил Джон. — Я откладывал этот разговор очень долго. Не было времени у нас, чтобы вот так вот поговорить. Глаза в глаза. — Интересное начало, — произнес Саймон, от чего-то почувствовав, как волоски на загривке зашевелились. Как от приближающейся грозы. — Мы с тобой в паре уже сколько? — Мактавиш поджал губы, подсчитывая. — Пару лет. А по моим ощущениям всю жизнь. Сначала ты меня не принимал. И это правильно. Я знаю твою историю. Знал изначально. Странно, что ты вообще согласился на напарника. Мне говорили, что ты хоть и часть команды, но одиночка. — Соуп... — Нет уж, Сай, дай мне закончить, — поднял ладонь Джон и поспешил продолжить, увидев, как Гоуст нахмурился на сокращение своего имени. — Я знаю даже это, Саймон. Что ты не любишь прозвище Сай, потому что так тебя называл твой брат. Нет, я не читал твое досье. Ты говоришь во сне. Те ночёвки, что случались у нас в поле. Тогда ты много говорил во сне. Наверное, тебе снились кошмары. Я часто выходил из палатки, ждал пока ты затихнешь. Райли слушал это и чувствовал, как его уши и шея краснеют. Болтал во сне, как девочка-подросток в период созревания. Вот же черт. — Я старался быть наравне с тобой, но ты всегда на голову впереди меня. Ты профессионал, и это не оспоришь, — Джон смотрел на свои руки, изредка посматривая на Саймона, который, слушая его, не отрывал взгляда от зелёного холма. — Я начал подстраиваться, повторять за тобой, хотя и сам много чего умею и знаю. А потом ты спас меня. Несколько раз. Ты говорил со мной. И я слышал тебя. Я слушал тебя. Я тебя понимал. Гоуст прочистил горло, ему вдруг стало душно в его корсете из гипса. И посмотреть в глаза напарнику почему-то тоже было сложно, но он прямо заглянул в синеву его взгляда. Утонул в той искренности, что горела в нем. — Джонни, зачем ты все это мне говоришь? — А ты не понимаешь? — печаль скользнула по его губам. — Я ведь по сути признаюсь тебе. Он замолчал. Никогда в жизни он не думал, что будет говорить такое. Что испытает когда-нибудь то, что чувствует сейчас. Страх и нелепая отвага сейчас кружили его душу. Неясная эйфория от того, что Саймон слушает его и реагирует. А не просто сидит с каменным лицом. Сколько раз Джон произносил этот монолог у себя в голове, не рискуя сказать и слова в реале. Саймон ведь кремень, скала. Его чувства просто разбились бы о нее, как волна шторма, безразличная камню. Но сейчас. Он видел глаза Гоуста, видел румянец на его щеках. Боялся спугнуть то, что, ему казалось, он пробудил в душе напарника. Которого.... — Джонни, — голос Райли звучал тихо, и глаза больше не смотрели на свободу леса за забором — они заглядывали в душу Соупа. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Кому ты все это говоришь? Ты говоришь, что знаешь меня. Знаешь обо мне. Но готов ли ты к тому, чего хочешь попросить? Мы не гражданские и сегодня выжили, а завтра нас закопают под белым крестом. — Я все прекрасно понимаю, Саймон, — ответил Джон. — Прекрасно. Мы с тобой одни на этом свете. Все, что у нас есть, это наша группа и наша служба. Но теперь вышло так, что у тебя есть я. А есть ли ты у меня? Гоуст смотрел в синие глаза своего напарника, на его растрёпанные под повязкой волосы, на синие от щетины впалые щеки, на долбанный гипс, исписанный посланиями. Вспоминал их первую встречу, последующие задания, совместные операции и те самые ночёвки в поле. Долгие беседы у костра и то чувство покоя, что он испытывал, когда рядом был Джон. Понимал ли он, о чем говорит Мактавиш? Предельно четко. — Скажи это, Джонни, — хрипло попросил Гоуст, чуя влагу на ресницах. — Я не знал, что это нужно мне. — Я люблю тебя, Саймон.