Неважно

      Однажды Минхо всё надоедает. Абсолютно всё окружающее и каждый находящийся рядом. Просто в моменте осознает, что не хочет больше простой размеренной жизни. Не хочет видеть всех этих лиц: таких знакомых и таких одновременно чужих, что маячат перед глазами. Тошно. Не хочет находиться в этом удушающем городе, в котором во всех смыслах дышать полной грудью не получается. Мерзость. Не хочет дальше продолжать отношения с Хёнджином, на которого убил четыре года своей жизни. Достало.       Хван вовсе отдельная тема — невероятно красивая обложка и пакостный характер, на который Ли, как он сам считает, в самом деле долгие мучительные несколько лет потратил. Потратил! Черт возьми! Он не то чтобы жалеет — в какой-то мере Минхо даже благодарен Хёнджину за то, что тот скрасил его рутину, но как же он устал от постоянных ссор, недопониманий и тягостно невыносимого чувства отрешения внутри во время не только каждой перепалки, однако и в тихом спокойном вечере при просмотре дебильного фильма. Да, Ли впрямь считает, что всё, что смотрит Хван, отвратительно.       "Это не смешно, Хённи, это маразматический вульгарный переполох — не более того", — хочется кричать ему в лицо, но Ли молчит. Смотрит убогое кино и решает, что ему этого больше не нужно. Устал парень. Надоело.       И в какой-то момент Минхо собирается с силами и отрекается — уходит по-английски, даже весточки не оставив о том, куда он направляется и вернется ли. Просто исчезает из жизни всех тех, кто окружал его долгие годы. Тем не менее он не считает, что ушел не попрощавшись, по крайней мере с Хёнджином. Ли попрощался. Своеобразно, конечно, тем не менее — да.       В последнюю ночь, что он провел с Хваном в их общей постели, он напоследок побаловал себя. Такой нежный, ласковый и робкий Хёнджин, наверное, даже подумал, что над ним надругались. Возможно, так и было.       Минхо всегда был мягок, но ему никогда не нравилось — почти никогда. Чаще всего их секс напоминал самую тухлую вечеринку в мире депрессивных людей, где издаваемые стоны явно наигранные, а все действия такие медленные и аккуратные, что иногда Ли казалось — перед ним не Хван, а хрусталь — прикоснись чуть грубее и точно разобьется. Так или иначе Минхо мирился и все четыре года угождал своему молодому человеку, потакая во всем, к слову. Ли каждый раз выбирал Хёнджина — делал всё в угоду его желаниям и в ущерб себе:       — Хочешь нежностей? Конечно, Хённи, я трахну тебя так, словно ты сахарный, а сам процесс будет похож на благое деяние, а все мои хотелки пусть летят в пропасть, оседая на самом дне, чтобы до них не добрался никто.       — Хочешь гулять? Не вопрос, сладкий, я положу хуй на все свои рабочие дела и приеду на первом такси, которое словлю, чтобы пройтись по парку в эту морозную отвратительную погоду.       — Хочешь, чтобы я отдал тебе мою куртку, потому что ты не подумал и оделся так, будто сейчас май? Какие проблемы, Джинни, твое здоровье важнее, ведь мне валяться потом неделю с температурой совсем ничего не стоит, а какая-то работа подождет, в отличие от твоих важнейших развлечений с Сынмином.       — Что, говоришь? Тебе больно, когда я хватаю тебя за волосы? Прости, однако сегодня терпишь ты. Почему? Потому что это прощание. Позволь мне создать единственный момент, который я буду вспоминать с удовольствием, где присутствуешь ты.       И Минхо в самом деле действует несдержанно: грубо тянет за прядки волос, вынуждая прогибаться сильнее; больно впивается пальцами в светлую кожу, оставляя заметные следы; резко врывается в податливое тело, набирая резвый темп и не давая даже привыкнуть.       Хёнджину больно. Хёнджину не нравится. Хёнджину не хочется. Но Минхо в кои-то веки до пизды, чего ему там хочется. Отнюдь не ёбет. К слову, от Минхо ничего не укрывается, и он всё замечает: видит капельки слез в уголках глаз, слышит гортанные стоны, чувствует крупную дрожь исходящую от Хвана всем телом. Тем не менее ни одна мышца лица его не дрогнула в сожалении — абсолютная прострация и кромешное ничего. Просто наплевать.       Единственный раз в жизни Ли делает то, чего на самом деле хочет, и даже не торкает то, что за это он будет осужден. Неважно. Всё неважно, кроме извивающегося Хёнджина, который наконец-то искренне громко стонет под ним, и от невъебенно охуенной узости внутри него же, от которой звездочки перед глазами всплывают. Слишком хорошо, даже чересчур волшебно ощущать, как тугие стенки плотно сжимают его член, каждый раз неохотно поддаваясь на очередной толчок.       Минхо слышит, как Хван кричит, прося остановиться или хотя бы сбавить обороты. Ли даже удивляется, когда разбирает невнятно произнесенные слова из-за сбитого дыхания, но его по прежнему не интересуют чужие желания сегодня. Может быть, завтра? Может быть. Но нет.       Утром, еще до того как просыпается младший, Минхо собирает некоторые свои вещи, в большинстве своем — первой необходимости побрякушки, и уходит. Навсегда уходит. И больше никогда не возвращается, даже за какими-то забытыми вещами. Неважно. Всё неважно.       Билет на самолет давно куплен, и остается лишь добраться до аэропорта — времени в запасе в районе часов шести, так что он даже не спешит — медленно шагает вдоль проспекта, вовсе не думая про такси. Он выглядит а-ля беспечный рокер весь облаченный в кожу и с гитарой за спиной. Новая жизнь его ждет с распростертыми руками, и он уверенно идет на встречу, чтобы свалиться в объятия.       Гложет ли его чувство вины? Ни капельки. Он так и не позвонил Кристоферу с прошлой среды и не сообщил ему, что уезжает, хотя их товариществу уже больше десяти лет. Так и не связался с Чанбином, коллегой, с которым весьма плотно сдружился за пять лет работы в одной компании, хотя обещал отписаться после пьянки в пятницу. Неважно. Абсолютно неважно. Не торкает.       Эти люди в его жизни были нужным этапом, чтобы набраться опыта, впечатлений, эмоций, а после оставить позади и сделать шаг вперед. Застой — это плохо. Говорят, чтобы не прибегнуть к подобному, стоит менять машину раз в два года, работу — раз в пять лет, а Минхо пошел дальше и избавился от всего хлама, что скопил за эти чертовы годы.       На самом деле он уже проделывал подобное, когда пробовал себя в танцах и перегорел. Ли лишил себя общества всех школьных и университетских приятелей, оставил даже солнышко Чонина, с которым встречался тогда, и похоронил в родном городе все воспоминания и грёзы, приобретенные там. Уехал в Сеул, начал новую жизнь, но не получилось. Минхо ни о чем не жалеет — так надо. Он ищет себя. Он не хочет погрязнуть в несчастье.       Тем не менее иногда он вспоминает Чонина, хотя и сразу гонит от себя мысли о нем. Нельзя скучать по прошлому. Просто нельзя. Он запрещает себе. Однако Ян теснится в его голове, особенно на фоне легкомысленного Хёнджина. Чонин был милой крошкой, которую хотелось оберегать, любить и баловать, а Минхо не ценил и в итоге потерял. Хотя это был его выбор, поэтому не потерял, а лишил себя этого. Почему-то казалось, что Хван будет тем, что ему не хватало в Яне, но нет. Хёнджин требует даже больше, а дает меньше. Неважно. Это всё в прошлом.       Еще несколько недель назад он подал заявление об увольнении с работы, от которой ни проку, ни продыху. Минхо всегда мечтал об искусстве, но черт его дернул пойти работать в офис по совету отца, а все потому, что "на такую должность и без долголетнего опыта — это неистовое везение". Ли поддался. Пожалел. Хотя один плюс всё-таки был — приличная зарплата, благодаря чему теперь он может попытать удачу в очередной раз без финансовых заморочек и с полной отдачей.       Минхо прибывает в Пусан. Он всегда мечтал жить у моря — рядом с природой вдохновение не покидает, а муз столько, что одно загляденье. Ли делает шаг с трапа, ступая на асфальт, и делает вдох, набирая полные легкие воздуха. Прекрасно. Так пахнет свобода.       Всё идет своим чередом — Минхо обзаводится недвижимостью, вступает в клуб по интересам и даже приобретает парочку товарищей, но чего-то не хватает. Как будто что-то идёт не так, однако, что именно, он не понимает. Порой даже проскальзывает мысль, что это ему за прошлое воздается, тем не менее он совсем недолго мучает себя этим. Он не жалеет, не грустит и не чувствует вины, потому что это была вынужденная мера на пути к счастью.       Есть ли у него вообще совесть? Однозначно ответить не получится, хотя сам он считает, что определенно есть — у него просто религия другая. "Неси добро — твори добро" — не про него, очевидно. Для Минхо скорее подойдет слоган: "ничего не удержать и ни с кем всю жизнь счастливо не прожить — да и в принципе людьми не стоит дорожить". Или еще можно так выразиться: "всю жизнь за тобой лишь тень твоя идёт — Ли точно знает, что каждый предаёт". Он не исключение. Плевать. Пусть он будет гореть в аду за это, но, поскольку это будет потом, сейчас об этом думать бессмысленно.       Минхо ощущает благодать и входит в кураж — рок-бары, рок-клубы, репетиции, единомышленники и непоколебимое чувство внутреннего спокойствия, а также душевного равновесия. Всё нравится. Всё-всё нравится. Хотя и оседает где-то глубоко ощущение чего-то недостающего, но Минхо не волнует — вернее, он делает вид. Всё отлично и как мечтать о большем — секс, наркотики и рок-н-ролл. Признаться, на самом деле без наркотиков и почему-то без секса, но неважно — музыка всепоглощающая и вполне заменяет всё, чего не хватает.       В один обычный, ничего не предвещающий день — просто в среду — в его жизнь, с ноги открывая дверь, врывается пучеглазое чудо и Минхо забывает, как дышать. Он смотрит пристально, разглядывает с пристрастием озорного паренька, который пришел пробоваться в их группу гитаристом, и сердце замирает. Любовь с первого взгляда? О, да. Ли даже себе признается в этом, хотя постоянно твердит, что пора бы перестать очаровываться людьми с такой легкостью — дальше будет больно или тебе, или им. Мозг чихать хотел на все расставленные приоритеты Минхо и ласкает мысли, воссоздавая каждую ночь образ Джи перед глазами.       На самом деле Минхо держался более полугода — ни к кому не проявлял особо интереса, хотя порой некоторые и влекли неистово, но он не поддавался, потому что нахуй все романтические чувства. Однако Хан клал на его хотелки и мельтешил рядом, не давая покоя и топя ледяное сердце, вызывая в нем трепет.       Тем не менее Ли не шел в наступление, не делал резких заявлений, но каждый божий раз, проходя мимо Джи, вдыхал полной грудью сладкий аромат, исходящий от него, изо всех сил пытаясь запомнить. Минхо не ластился к Хану, однако очевидно было всем, что именно к нему Ли проявлял больше всего внимания — самостоятельно обучал, ссылаясь на ненадежность мемберов, исполнял чуть ли не каждую просьбу, произнесенную устами младшего, и вообще всегда был рядом.       Минхо думает, что наступает на те же грабли, поскольку с Хёнджином начиналось так же — робкие взгляды, невинные касания, потакание даже неозвученным прошениям, а в итоге... Ли гонит всё навязчивое и просто позволяет себе снова быть влюбленным, но всё еще держится на расстоянии вытянутой руки, хотя бы потому что даже не уверен, взаимны ли его чувства.       — Ты такой забавный, хён, — морща нос, как-то говорит Джисон, когда Минхо суетится рядом, помогая подключить оборудование, — тебе бы парня рядом, чтоб не направить твою заботу в одно русло.       — Хочешь быть этим руслом? — игриво вопрошает Ли, пытаясь свести всё в шутливый флирт, и делает шаг вперед, сокращая расстояние и добавляя остроты.       — Я похож на сумасшедшего? — приоткрывая рот в изумлении, задает встречный вопрос Хан.       — Вообще-то, да, — кивает старший, — поэтому и спрашиваю, — добавляет с усмешкой и лукаво приподнимает бровь.       — Тогда, получается, хочу, — складывает губы трубочкой Джисон, а после начинает заливисто смеяться.       После этого разговора ничего не меняется, поскольку Ли искренне не понимает — был ли это зеленый свет или нет, а спросить серьезно такого юмориста он находит абсурдным, от того и изводит себя догадками.       В конечном счете смелее оказывается Джисон, который делает этот чертов шаг навстречу, решительно беря всё в свои руки, и целует Минхо после концерта в гримерке, когда остальные ребята выходят на перекур. Губы Хана столь мягкие, столь нежные, словно шелк, и Ли растворяется в этом поцелуе, углубляя его, проводит языком по ряду белоснежных зубов, касается нёба, а через мимолетное мгновение отстраняется, уставляясь вопросительным взглядом в карие омуты напротив.       — Что на тебя нашло? — приподнимая бровь, спустя недолгую паузу, Ли озвучивает немой вопрос.       — Переполнение эмоциями, знаешь, — легко отвечает Хан и пожимает плечами, отходя немного назад, — концерт был слишком впечатляющим, а ты, — он тыкает пальцем в чужое плечо, прежде чем сесть в кресло, — так вообще ебейшая искорка, что зажгла и даже, кажется, сожгла весь зал, — усмехается младший, закидывая ногу на ногу, и смотрит внимательно снизу вверх, — точно тебе говорю, хён, я даже, по-моему, пепел видел на полу.       Минхо подвисает, не зная, как реагировать — это был подкат или он не так что-то понял? То, что он чего-то не понимает, это факт, однако раньше это не вызывало поднывающего чувства внутри, спазмами отдающимися под ребрами.       — Это что-то для тебя значит? — вопрошает Ли, спустя недолгую паузу, и видит, что теперь призадумывается Джисон.       — Да, — спустя мучительные минуты молчания, выдает он.       — И что же? — спокойно спрашивает старший, но внутри начинает подгорать — ему клещами, что ли, тянуть подробности?       — Эмоцию, — легко бросает Хан, повторяясь, — ловлю момент.       — Что ты имеешь ввиду? — озадаченно интересуется Минхо, ощущая, что пыл сменяется любопытством.       — Переспим? — игриво произносит Джисон, приподняв бровь.       — У тебя всё так просто, — констатирует старший, усаживаясь на диванчик.       — А зачем усложнять, хён? — пожимает плечами Хан. — В жизни и так не всё просто, так для чего же самостоятельно утяжелять положение? — хмыкает он, потупляя взгляд в пол. — Вообще, ты не создаешь впечатление человека, который так серьезно относится к обыденным вещам. Удивляешь.       — Стараюсь, — ёрничает Ли.       — Брось, — кривится Джисон, — ты что, реально не пользуешься случаем для удовлетворения физиологических потребностей?       — Прикинь, — теперь уже корчится Минхо.       — Да ладно? — недоверчиво чеканит младший.       — Двое, — коротко отвечает Ли на незаданный вопрос.       — Ты поддельный рокер какой-то, — пытаясь сдержать изумление, произносит Хан, хотя культурный шок на чужом лице всё же был замечен.       — Какой есть, — томно вздыхает Минхо.       Весь вечер он мучает себя тем, что не такое уж ясное солнышко этот Джи, получается. Хотя, возможно, как раз не такой и есть сам Ли. Кто бы мог подумать? Минхо отпускает от себя все предрассудки и дергает ручник — плевать. Ему хочется, Хану хочется — так в чем проблема? Он воспримет это как тест-драйв, коего не было с тем же Хёнджином, а стоило бы. И почему он снова сравнивает?       Ночью, изрядно накидавшись в баре всей компанией, Минхо зажимает Джисона в туалете, вгрызаясь в чувственные губы, словно растлевая того под собой. Он не спрашивает, как ему нравится, но и инстинктам не поддается — действует нежно и аккуратно, чего не ожидал от себя от слова совсем. Выцеловывает тонкую шею, легкими касаниями блуждает по чужому телу, просовывая колено меж разведенных бедер Хана, и всё еще не активничает, едва ли дотрагиваясь до его ягодиц ладонями, резко возвращая на поясницу и выше.       — Я же не сахарный, хён, — шепчет в поцелуй младший, — и не девчонка даже, — добавляет он немного сдавленно.       — К чему ты клонишь? — до затуманенного разума Ли не сразу доходит.       — К тому, что перестань нежничать и будь смелее, может, даже грубее, — шипит Джисон, свое недовольство показывая.       — Мм, а ты такой, да? — играет бровями Минхо, ликуя внутри.       — Такой, — томным тембром голоса отвечает Хан, — выеби меня уже, хватит...       Договорить не получается, потому что одна рука Ли ложится на его рот, вынуждая стихнуть, а вторая впивается в плечо, резко разворачивая. Минхо наспех стягивает с младшего джинсы вместе с боксерами, перемещая одну руку на оголенную ягодицу, и сильно сжимает. В Ли словно волк просыпается, контролируемый базовыми рефлексами, а вина за то на Джисоне, потому что болезненных ощущений, излюбленных старшим, ему теперь точно не избежать.       Минхо впивается зубами в нежную кожу у загривка, вызывая приглушенный скулеж, и сразу зализывает следы, словно стараясь отвлечь. Под рукой даже оказывается тюбик лубриканта, который Ли не то чтобы постоянно носит с собой. Он выдавливает немного прозрачной жидкости на пальцы и потирает ими друг о друга, разогревая вязкую холодную субстанцию, после чего проникает ими в ложбинку и касается подушечками сжатого колечка мышц. Вдруг проносится мысль, когда он толкается на пробу сразу двумя, что Джисон-то растянут.       Минхо и вовсе больше не церемонится — распространяет смазку по всей длине члена и входит резко, грубо, без предупреждения и до упора. Джисон протяжно стонет, но даже не пытается протестовать, когда Ли начинает двигаться, едва ли замерев на мгновение. Снова сравнивает с Хёнджином, который противился, и думает, что Хан какой-то слишком идеальный, хотя и вряд ли когда-либо будет его, даже если сейчас он так изящно выгибается под старшим.       С каждым новым толчком, Ли набирает всё более частый темп, заполняя помещение пошлыми шлепками тел друг о друга, которые заглушают те сладкие звуки, издаваемые распрекрасным ртом, который Минхо обещает себе когда-нибудь оттрахать так же жестко. Он почему-то уверен, что узость его глотки вряд ли переплюнет тесноту ощутимую сейчас, однако вряд ли это будет хуже.       Язык блуждает по всем не прикрытым участкам кожи, следуя за губами, а руки до бледнеющих отметин сжимают чужую талию, явно оставляя после себя синяки, но Джисон всё еще не возмущается, наоборот скулит о том, как ему хорошо и сколь хён безупречно владеет своим телом. Каждое новое слово, доносящиеся из уст младшего ласкает слух нежнее, чем излюбленная классическая музыка, и Минхо теряет связь с реальностью, вместе со всеми отголосками здравого смысла.       Рука ложится на чужое возбуждение, которое явно давно требует к себе внимания, и крепко сжимает в тугое кольцо из пальцев, быстро подбирая такт движений собственного тела. Хан, на удивление, кончает первым, спустя буквально несколько нещадно резвых движений ладони старшего, который в свою очередь продолжает двигаться, продлевая момент удовольствия, хотя ждать себя долго так же не заставляет.       Минхо желает замурлыкать от чересчур впечатляющих эмоций, однако держит себя в ежовых рукавицах — утыкается носом в плечо Джисона и пытается отдышаться, а прежде чем отстраниться, напоследок оставляет легкий поцелуй в районе шеи.       И всё складывается наилучшим образом, потому что Хан мало того, что разделяет вкусы в плане жесткого секса Минхо, так еще и ни разу не запротестовал — позволяет зажимать себя в любое время и в любом месте. Ли пользуется, но не сказать, что это единственная его радость: днем он такой же милый и заботливый хён, который укрывает пледом Джисона, засыпающего при каждом удобном моменте, носит ему напитки во время перерывов, помогает с партиями, громко смеется с его шуток и сам блещет подколками, а вечерами втрахивает того в кровать до срывающегося голоса.       Нравится ли Минхо? Безумно. Хотя бы потому, что происходит всё не в одну сторону — Джисон тоже приглядывает и ухаживает за старшим. Постоянно подкармливает, потому что тот вечно забывает поесть, носит миллион медиаторов в карманах, которые Ли постоянно теряет, пишет за него отчетности, когда у Минхо времени не хватает и, конечно же, ластится, что изумляет даже больше — он не прочь прилюдных заигрываний. Однако, можно ли считать это отношениями? Ли не знает наверняка и эта неосведомленность гложет изнутри — хочется конкретики, но ни спугнуть Хана, ни испортить ничего не хочет, а вот расставить точки над i желание съедает.       Из-за собственной нерешимости, предательской разрывающей душу, и трусости, душащей и испепеляющей мечты, Минхо молчит.       Молчит неделю и ходит с Джисоном к морю, гуляет по набережной, провожает до дома, задерживаясь на чай. Снова вжимает того во все углы, кочуя губами с угловатых плечей до поджимающегося живота, с острых ключиц до подтянутых бёдер, а потом опускается на колени и по накатанной. До утра не остается — вызывает такси и уезжает к себе с двойственным чувством, мечущимся между "ах, как хорошо" до "блять, да почему я должен ночевать в одиночестве".       Молчит вторую и ведет Хана в кафе, кормит потрясающим ужином, а потом зовет к себе на фильм. Конечно, Джисон соглашается, но до фильма так и не доходит, потому что Минхо невзначай говорит о том, что его язык не сможет оставить равнодушным, намекая на поцелуй, но Хан воспринимает это как приглашение и садится на его лицо. Ли с искреннем наслаждением вылизывает гладкую кожу, иногда проникая кончиком языка в тугое колечко мышц, а после добавляет пальцы и младший кончает, даже не прикоснувшись к себе. Минхо снова грубо имеет Джисона, а потом нежится, лежа с ним в кровати и жмется как можно ближе, намекая на то, чтобы тот остался, но Хан уходит, и Ли снова засыпает один.       Молчит месяц и напивается с младшим в любимом рок-клубе, а потом оба направляются в отель, распевая на ходу песни и по канону не попадая ни в одну ноту. В эту ночь Ли позволяет Джисону быть сверху и прогибается под ним, сопровождая каждый толчок громким стоном. Хан ведет себя явно нежнее, нежели Минхо, однако ему нравится. Обоим, очевидно, доставляет удовольствие — остальное неважно. Едва ли отдышавшись, младший набирает номер такси, предлагая Ли поехать на одном, на что, конечно, получает согласие впридачу с опечаленным взглядом, хотя старший привык отчасти — не так уж и грустно в который раз засыпать в обнимку с подушкой.       Молчит полгода и просто умирает внутри. Нет, ему всё-всё нравится, потому что Джисон, как солнышко, светит ему и ослепляет, однако когда его нет, то становится невыносимо одиноко. Ли так чувствовал себя лишь в отношениях с Хёнджином, но это другая история. К Хану его не просто влечет — магнитами тянет — и не только физически, но и душевно. Душевно, к слову, даже сильнее — порой Минхо всерьез думает, что Джисон его соулмейт. Никто его так не понимает, как Хан, никто так не влияет на него, как Хан, никто и никогда так глубоко не западал в его сердце, как это сделал Хан всего за какой-то год с момента знакомства.       Как же тяжело даётся молчание, не передать словами, хотя ему всё еще нравится, просто хотелось бы формальностей. Минхо точно знает, что он единственный, кто столь приближен к Джисону и с кем он спит, по крайней мере, последние полгода, но так сильно хочется заявить права, что сил никаких нет. Однако опять же Хан ничего не скрывает — целует при ребятах, обнимает на улице и даже признался Феликсу, что они спят. Так или иначе Ли мало этого — он желает разобраться.       — Как думаешь, у нас есть будущее? — неуверенно спрашивает Минхо после очередной жаркой ночи, выловив момент, пока младший не слинял.       — Какое будущее, хён? С таким-то образом жизни лучшее, что нам светит — это не сдохнуть до тридцати, — усмехается Джи.       — Лучше так, чем унылую жизнь жить, — парирует Ли, но не унимается, — а если серьезно? Что ты думаешь об этом?       — Я думаю, — Хан замолкает, делая глубокий вдох и устремляя взгляд в стену перед собой, — думаю, что не хочу ничего обременяющего. Дело не в том, что я не хочу встречаться с тобой, а в том, что я в целом не хочу отношений, понимаешь? — он поворачивает голову в сторону старшего, немного ёрзая на кровати, укладываясь удобнее. — Мне хорошо с тобой, — продолжает Джисон, спустя недолгое молчание. — И я не хочу всё портить этими шаблонами.       — О чём ты говоришь? — вскидывает бровь старший.       — Слушай, у тебя была всего пара партнеров, из чего можно сделать вывод, что ты состоял в серьезных отношениях, верно? — спрашивает Хан и, дождавшись утвердительного кивка, продолжает, — ты не понаслышке должен знать о всех этих рамках, в которые парочки загоняют друг друга — собственнические наклонности, ревность, ссоры, присвоение и прочие порочности. Ты правда хочешь еще раз наступить на те же грабли?       Минхо задумывается и приходит к мнению, что младший прав — в каждых его отношениях было подобное, хотя никогда с его стороны. Ли чуть спокойнее относится к этому и понимает, что у каждого должны быть личные границы. Он никогда не ревновал Хёнджина к его лучшему другу Сынмину, у которого порой тот ночевал, и даже не был против, поскольку, по его мнению, фундамент любых отношений — доверие. После чего вспоминает, что его как раз таки постоянно пытались уличить во вранье, принимая его вежливость за флирт — забавные двойные стандарты.       — Почему ты не думаешь, что, — Минхо запинается, нервно сглатывая, — что не может быть иначе? Разве есть тревожные звоночки?       — Их нет, но это потому что мы и не встречаемся, — объясняет Джисон, — все люди склонны к тому, о чем я говорил выше, когда чувствуют, что это его и неважно, речь идет про вещь или человека.       — А если нет? — парирует Ли.       — Как бы то ни было, я не хочу рушить то, что есть между нами, — Хан судорожно облизывает губы и добавляет, — если вдруг что-то пойдет не так, я потеряю тебя, а мне бы этого не хотелось.       — Но потерять кого-то можно и без отношений, разве нет? — удивляется старший, сверля пристальным взглядом чужие карие омуты.       — Да, — соглашается Джисон, — но дружбу потерять сложнее, потому что на нее не возлагают столько надежд и ответственности, — он замолкает, подбирая слова, и приподнимается на локтях, а после садится на мягкую поверхность, — вот что ты сделаешь, если тебе изменят? — вопрошает Хан. — Бросишь человека, конечно, — отвечает вместо старшего он, — это нормально, потому что измены — это предательство, но касается ли это дружбы? Очевидно, нет, ведь какая разница с кем он спит?       — Намекаешь на то, что хочешь спать со всеми подряд? — нервно улыбается Минхо, чуть скаля зубы.       — Вовсе нет, — отрицательно машет головой Хан, — по крайней мере в последнее время точно такого желания не наблюдается — тебя хватает с головой, — он берет старшего за руку, обращая его внимание на себя. — Слушай, я в целом не это имел ввиду, я к тому, что не хочу сложностей, понимаешь?       — А чего ты хочешь? — интересуется Ли.       — Всего того, что сейчас и происходит, — нежно улыбается Джисон, — я чувствую себя счастливым рядом с тобой, хотя мы и не встречаемся, а что еще нужно?       — Действительно, — подтверждает Минхо и чувствует, как его щеки начинают пылать, явно краснея.       — Я буду рядом пока тебе не надоест, — на грани слышимости произносит Хан, уводя взгляд в сторону, — пока мне не надоест. В общем, пока мы оба будем этого хотеть, — шепчет он, поджимая губы. — Просто давай обойдемся без обещаний, ладно? Вот эти "навсегда" оставим тем скучным людям с унылыми жизнями.       — А себе тогда что оставим? — вопрошает старший.       — А себе — всё самое блаженное, — отвечает Джисон, не сдерживая улыбки, — например, наслаждаться каждым моментом, а не пережидать их, находясь в постоянном поиске чего-то лучшего.       — Тогда я хочу сегодня довольствоваться тем, что засну с тобой под боком, а не с подушкой, — даже не спрашивает, а скорее оповещает Ли.       — Чем тебе не угодила эта подушка? — театрально возмущается младший. — Она такая мягкая!       — Ты мягче, — парирует Минхо и тянет Хана за предплечье, вынуждая лечь, после чего крепко прижимается к нему.       В эту ночь Джисон остается с Ли. Как, собственно, и в следующую.       Минхо не знает, как долго это продлится и продлится ли долго.       Минхо не знает, бросит ли он всё спустя четыре года, как делал предыдущие два раза.       Минхо не знает, что будет дальше. Ему всё равно.       В чем он уверен, так это в том, что ему хорошо здесь и сейчас.       Здесь. И. Сейчас.       Остальное неважно.       Не торкает.       Плевать.