Никогда

Новость о собственной смерти Она приняла на удивление хорошо и спокойно: не было отрицаний, угроз, слёз, криков, попыток к нелепому шантажу и таких же нелепых взываний к милосердию, даже сумасшедшего смеха не было. Она просто кивнула. Впрочем, такое случалось в последнее время всё чаще — верный признак эпохи перемен. Некоторые мои агенты, особенно из числа новичков были сбиты с толку и терялись, а один недавно и вовсе ушёл в запой и на мой приказ вернуться в строй и продолжать свою работу ответил: –Я не хочу существовать в посмертии, где даже Смерть не пугает живых! После чего пьяно перекривил рот. –Отказываешься? — мне нужно было уточнить, получить полную формулу, позволяющую ликвидировать провалившегося агента. — Отказываешься служить? –Да! — взгляд агента был мутным и он никак не мог сфокусировать его на мне. Ну и не надо. Всё было кончено быстро, и, как полагается в таких случаях, безболезненно. Одно касание лба, и упрямца или упрямицы нет. А я есть. –Значит, я в самом деле умерла? — Она осталась всё такой же спокойной. Честно говоря, мне пришло в голову, что Она принадлежит к породе «заторможенных» — как мы называем негласно тех, кто сначала держится спокойно и ровно, а потом прорывается в крики и в истерику, нередко пытаясь навредить и кому-нибудь из нас. Но мысль была смутная. Такие обычно хорошо чувствуются и смотрят по-другому: светло-светло, а в глазах у этой света не было. Там было что-то нехорошее и таинственное, причём такое таинственное, что и выяснять не хотелось. Да и не по рангу мне. –Да, это так. Ты умерла. Она постояла немного, склонив голову, хмурилась, но без злобы, а как-то растерянно, затем, взглянув на меня, причём без страха, спросила: –А как? — и призналась, — совсем не помню. –Переход в посмертие часто сопровождается полной или частичной потерей памяти. Чаще всего у души происходит то, что в мире живых называется шоком, и этот самый шок стирает последние минуты, а порою и дни жизни. Если же смерть явилась в результате какой-то совсем непредсказуемой катастрофы, то душа, особенно молодая, может забыть полностью всё, что испытала, — часто приходится цитировать на службе положения и отдельные пункты мироздания. Благо, для ленивых, а я отношусь к ним — у нас есть методички с самым кратким изложением. Всего их семь, в каждой не больше пятидесяти страниц, но польза огромная. Именно благодаря этим методичкам, я умею успокоить ушедшую душу, остановить её истерику, и знаю как применить радикальный метод упокоения, если душа упрямится. Конечно, для повышения, как мне намекали, нужно бы ознакомиться с полным сборником, а не с краткими переложениями, но я вверха не рвусь, мне и на моём посту комфортно. –А как я умерла? — Она снова пытается вспомнить, но не может. — Ты не знаешь? Знаю. Конечно я знаю — это моих рук дело, в общем-то. Только… –Это имеет значение? Тебя больше нет в мире живых. –Мне интересно. Ох уж это любопытство! Одни от любопытства лезут куда не надо и берут, то, что запрещено брать; другие в Ковчег Завета заглянуть норовят; третьи брякнуть что-то неподобающее — мол, а что будет? И всех этих любопытных можно наказать: изгнать, проклясть, покарать… но на всё это сил нет уже! И почему смертным просто не перестать искать истоки мироздания и не начать жить? –Тебе станет легче? — что ж, во мне тоже есть этот грех. Мне тоже любопытно! –Да! — Она отвечает с вызовом. Мне смешно, но я не умею смеяться, и просто лгу: –Ты попала в аварию. Тебя сбил автобус. Переходила в неположенном месте, а автобус не справился с управлением. Правда имеет значение только при жизни, а когда жизнь заканчивается, уже неважно. И какое дело до плоти? Душа не чувствует больше той боли, её ждёт новая — последняя боль, и вечная. Она разочарованно вздыхает: –И всё? Нет, детка, не всё. Но я тебе не скажу. И никто не скажет. Зачем бередить душу? Человек мыслит странно — он думает о себе. Даже любя и привязываясь к другому человеку, всё равно ставит себя во главу всего. Он говорит: «я чувствую» и «я боюсь», не зная даже толком, что такое чувство и что такое страх. Наверное, мне просто не дано понять человека. А человеку не дано понять меня. Но я знаю точно: если я сейчас скажу этой душе, что Она была убита, да ещё и с особой жестокостью, что умирала её плоть тяжело, и переход был сопровождён большим шоком, Она спросит сразу кучу всего! Спросит, кто её убил и зачем, почему убили именно её и почему никто не пришёл к ней на помощь… А это не имеет значения. Просто судьба должна была свершиться, и ниточки одного общего мира должны были сойтись именно так. Тот, кто отвечает за судьбу убийцы, должен был встретиться с нею, с моей жертвой. Только так и не иначе. Но если я скажу правду — будут вопросы. А если я солгу, да ещё выставлю всё нелепой случайностью, которую можно было бы избежать, вопросов не будет — человек даже после смерти не любит чувствовать себя глупо. –И назад?.. — Она осекается, смотрит на меня с мольбой. –Нет. –Никогда? Молчу. Ничего не бывает на «никогда». Бывает лишь одно, ещё более жестокое: «навсегда». Но ей это предстоит узнать, а я уже давно знаю. Она кивает — поняла или сделала вид. Колеблется, потому что знает — предстоит путь, но у неё есть время — я не тороплю. Время для людей, для смертных людей. Здесь же происходят одновременно все эпохи мира, я могу оказаться в любой, и в то же время не могу ни одну изменить. Люди говорят, что будущее ещё не начертано, а я знаю, что оно уже свершилось, и для меня это никакое не будущее, это просто то, что уже есть. Но смертным этого не понять, а мне не понять их уклада. Ну и хорошо — так я не научусь сочувствовать. –А мои родители? — Она смотрит с ужасом. Видимо, часть памяти о прошлой жизни в ней есть. — А друзья… Она осекается. До нее доходит, что всё-таки произошло, но истерики не следует. Снова спокойствие. Но оно от наивности. Ей кажется, что после всего, однажды они все встретятся. А я знаю правду, но Она не спрашивает, и я молчу. Молчать, кстати, сложнее всего. Многие мои агенты проваливаются на этом уровне и хотят рассказать правду, которая не имеет никакого смысла и ни на что не повлияет. Она кивает, и делает, наконец, первый шаг за мной. *** Здесь всегда серо, и в воздухе будто бы пахнет гарью, но это поначалу — дальше ты просто не замечаешь и идёшь по единственной дороге, что тут есть. Дорога тихая, не слышится по чуть более светлому в палитре серости песку, ни шороха, ни шага… Здесь нет травы и нет солнца. Здесь нет деревьев. Здесь есть камни и песок — мелкий, невесомый, колючий. –И куда меня? — Она нагоняет меня, теперь идёт со мною вровень. — В Рай или в Ад? Я улыбаюсь. Наверное, так может улыбаться жестокая, звериная душа, рождённая в человеке, сталкивающаяся с наивностью и робостью, и имеющая над нею власть. Я не зверь. Я даже не чудовище. Но я улыбаюсь, потому что не могу перестать удивляться их вере в посмертные миры ада и рая. Нет, не везде, конечно, рай и ад. Разные времена, разные эпохи и культуры — но суть одна — в одной добродетель, в другой грехи — так они верят, так они держатся. И даже самые прожженные безбожники, оказавшись вдруг здесь, ведут себя одинаково. –Я вроде не грешила, в церковь, правда, не ходила, но оно же и неважно, да? — Она частит, заглядывает в моё белое лицо, ищет ответ в пустых глазницах. — Я котов подкармливала, вещи в приют отвозила, суп разливала в социальной… Она осекается. Вспоминаются ей ссоры с мамой — какие-то невинные, подростковые, но сейчас они видятся ей приговором. Вспоминается первая выпитая бутылка пива и первая сигарета, и то свидание…а ведь тот парень ей даже не нравился, просто хотелось доказать себе что-то! Она смущается, опускает голову. Она молода, и нагрешить, даже если допустить то, что грех существует в посмертии, не успела, но сейчас, вспоминая пережитое, думает, что будет гореть в аду. И ещё тот водитель автобуса! Наверное, это считается? Он же не виноват в том, что Она переходила в неположенном месте?! Это зачтётся? Она хочет спросить, но боится спросить именно об этом и задаёт другой вопрос: –А какой Бог? Она произносит слово «Бог» с придыханием, и выделяет его так, словно это имя. Она не отличалась при жизни верой, но сейчас хочет поверить во всё. –Тебе зачем? Она вздрагивает, пугается. Я, немного укорив себя за черствость, всё-таки отвечаю: –Он — камень. –Твёрдый характером? — Она пытается перевести в человеческие мерки, всё ещё не понимая, что они ей никогда не понадобятся. — Волей там? –Нет. Он просто камень, — я указываю на один из камней, мимо которых мы проходим, — как этот или вон тот. Она не понимает. Но я её не виню, я, если честно, тоже не понимаю, но знаю наверняка — бог, настоящий бог, — это камень. Ты хоть тресни! –А дьявол — мох? — Она пытается пошутить. –Дьявол — это песок, — отвечаю я без тени эмоции. У меня их и без того немного. Она идёт, задумчиво глядя под ноги. Думает, что я говорю метафорами, или ещё какими поэтическими образами, но я говорю беспощадную правду: здесь как с богом. Ты хоть тресни, но дьявол — это песок. Тот песок, по которому мы идём: светло-серый, невесомый и колючий. Если я захочу, я смогу прочесть её мысли, увидеть, что Она думает. Но я не хочу. Мне просто неинтересно. Мой мир — души, которые я веду по последней дороге. Привязываться к ним смысла нет. Я знаю. Хотя это знание досталось мне тяжело. В одном из первых путей, довелось мне вести мудреца…или безумца — я не знаю, наверное, истинный мудрец всегда безумец, но это был самый долгий и самый любопытный (проклятие!) путь. Он рассказывал о том, как жил в бочке, и как в этой бочке был сожжён, размышлял о природе человеческого ничтожества и добродетели, и, самое славное — от меня не требовалось никакой реакции — ему важно было высказаться до конца самому. И когда мы дошли до конца, он, не спросивший у меня ни разу о собственной участи, выдохнул и улыбнулся: –Делай своё дело. Лицо его, тающее в последнем вареве мироздания, было спокойным и счастливым — он сказал всё, что хотел сказать, даже неважно ему было то, что последние его речи никто не слышал. Прощаться с этим мудрецом было тяжело: казалось, он понимал всё, что было непонятно даже мне. –Когда мы придём? — Она спрашивает, устав от молчания. –Скоро. У каждого длина своей дороги своя. Здесь нет времени, нет усталости, нет голода и жажды, но идти по-человечески утомительно. Но надо пройти. Мне до двери, душе же за порог. С кем-то идёшь легко и быстро, не успевая даже про себя до тридцати шагов сосчитать, а с кем-то можно и дальше десяти тысяч досчитаться. Тут не угадаешь. От чего это зависит, я, если честно, тоже не знаю. Наверное, в полном сборнике рассказано и об этом, но я не стану его читать — мне не нужно. Это не спасёт меня от моей участи, да и увлекательным чтивом не станет. А ещё, возможно, если я прочту, я пойму, почему дьявол — песок, а бог — камень, и этого я тоже не хочу. По опыту знаю — разгадки самых сложных тайн примитивные и разочаровывающие. –А что там? — Она начинает нервничать. — Суд? –Какой Суд? — я оглядываюсь на неё. Она ещё держится спокойной, но теперь с трудом. Принять весть о смерти ей было легче, чем принять неизвестность. –Ну… — Она поводит в воздухе рукою, — где определят какая моя душа. Грешная ли…святая. –Кто определит? — люди иногда ждут такого судилища, не желая принять или хотя бы услышать простой истины: их души не будут судить. Если бог камень, а дьявол песок, то кто станет судить их? Величайшая кара для души, без всякого определения степени её грешности или святости, состоит в другом. А человек и на земле может помучиться. –Ангелы? — Она смотрит на меня искоса. — Ну не такие ангелы как ты, а другие…с крыльями и нимбами. –Думаешь, я ангел? — я улыбаюсь. Я не умею смеяться, но улыбаться могу. –Ангел Смерти, — серьёзно соглашается Она. Я киваю: –Красиво звучит. Только ангелы живут в мире людей. Они не при делах здесь. И я даже не смерть в чистом виде. Я вообще всё, что есть в мире, и в то же время — глухота и пустота. Я и мои агенты организовываем приход душ сюда, каждый по-своему, каждый отвечает за свою душу, данные которой выпадают по жеребьёвке каждый день. Именно по этой причине я всё и ничего. Я — вода, что заполняет лёгкие. Я — огонь, что пожирает плоть. Я — уродливые гнойные струпья, что ползут по телу. Я — змея, что полна ядом и испугом. Я — обвал, сталь, свинец, петля, нелепость, глупость и стечение обстоятельств. Я, в конце концов, проводник, у которого даже ответвлений в единственной дороге туда-обратно в посмертиях и проводах нет. Я то, что убивает и то, что провожает к порогу, но не переступает его. –Что меня ждёт? — Она останавливается, всем своим видом демонстрируя категоричность. Ну просто точь-в-точь один римский император, который в знак протеста к собственной смерти, сел на дороге, прямо в песок, и принялся распевать кабацкие песни. –Думаешь, поможет? — наблюдать было забавно, но не настолько, чтобы долго стоять на одном месте. — Ты уже мёртв! –Искусство нельзя убить! — фанатично возразил император. — А я принадлежу к искусству, я — великий артист! И я бессмертен. Пришлось прибегать к радикальным мерам. По доброй воле он вставать не желал. Зато быстро передумал бунтовать, когда увидел мой настоящий облик, и понял, что я могу доставить его и по кусочкам… –Ну? — Она требовательно смотрела на меня. Неужели Она думает, что я ей скажу? Это тайна. Великий секрет, который может пошатнуть человеческое общество, разуверить его во всём. –Там что-то страшное, да? — Она отшатывается, смотрит теперь с ужасом. — Там ад? Пламя? Змеи? Черти? Всё это можно сносить. И пламя, и змеи, и чертей — если были бы ещё эти черти, конечно! Одно лишь не выносит человеческая дуга — пустоты — и именно к пустоте я веду каждую душу. Потому что таков мой долг, который, наверное, вплетается в какой-то общий план мироздания. И ещё потому что я завидую тому, что они жили и чувствовали, а я нет. Но это всё выдумано не мной. Это просто есть. Есть земная жизнь, в которой душа появляется с криком, зная о конечном итоге, но забывая его в среднем на третий месяц жизни, и есть пустота в конце. Душ слишком много, людей много, но пустота ждёт всех. От первых не останется и пепла памяти, от вторых и костей — всё пожирает вечность. Говорят, конечно, что некоторые души могут быть возвращены для исполнения какой-то великой, незавершённой в прошлой раз миссии, мол, именно этим и объясняется то, что повторяется раз за разом ход истории, но я в эти сказки не верю, так как не имею подтверждения. Я знаю только одну истину: за дверью, к которой ведёт светло-серая дорога — пустота. –Что? Что? — Она уже кричит. Здесь нет слёз, потому что близка дверь, но в голосе звучат рыдания. –Ничего! — огрызаюсь я. — Пошли! Так или иначе, но ты будешь там. Она неожиданно…успокаивается. Моё «Ничего» Она воспринимает как ответ, мол: «что там страшного? Ничего!» Она даже не допускает, что Ничего — это её реальность. Та самая реальность, над которой не властно определение «никогда», а где властвует более страшное: «навсегда». Она идёт, покорная. *** –Пришли, — я останавливаю её жестом, тяну руку в пустоту, в которой только мне и моим агентам видится муть очертаний дверного проёма. –Как? — Она озирается по сторонам, бедная напуганная молоденькая девчонка, не успевшая пожить. Ей уже не дано жить. Я не отвечаю, тяну за невидимую ручку, и дверь распахивается, обнажая провал в самом пространстве. Провал темнеет — в нём глухая чернота и больше ничего. Нет жизни, нет смерти. –Иди, — предлагаю я. Откажется — втолкну, не привыкать. –Что там? — Она дрожит мелко-мелко, словно озябла, но это чушь. Холод только для живой плоти, которая не имеет уже никакого значения. –Иди, — повторяю я равнодушно. –Бесы? Черти? Ангелы? — Она как не слышит, стоит на пороге, мнётся, боится, ждёт подсказки. Нет там ни ангелов, ни бесов, ни чертей, ни кого-либо ещё. Там нет ничего, кроме самой страшной участи для души — пустоты. И почему-то многие искренне удивляются этому! А я не понимаю: чего ждут все эти смертные? Их не устраивает мир, в котором им выпадает жить, и почему-то они привыкают в мысли о том, что загробный мир будет лучше. Но создатель у миров один. У всех миров. И фантазия у него вышла давно. Она смотрит на меня, беззащитная и слабая душонка, до которой нет никому дела. Даже там, в мире смертных, все скорбят о её плоти, веря и не веря в мир душ. Я толкаю её в провал. Это легко — души ничего не весят. Она летит в пустоту, её крик слабо отзывается, но тут же гаснет. Криков нет в пустоте. Я закрываю дверь, и дверь мутнеет, выцветает, провала нет, и ничего для этой душонки больше нет. Самое страшное для её души свершилось: она познала слово «навсегда», только рассказать или пожаловаться никому не сможет. И ничего уже не сможет. Никогда.