Маленькая большая игра

— Я хочу есть. — Думаешь, мне не всё равно? Круспе отворачивается к окну, поглаживая кончиком пальца ленту ремня безопасности. Начинается дождь, холодный и серый. Вид за стеклом, монотонностью увлекающий взгляд, размывается акварелью. Они останавливаются на заправке. Рихард знает, что это из-за него. Он поворачивается к своему спутнику и смотрит на его руки. Опытные, со временем становящиеся лишь грубее, попродистее; пальцы уверенно держат руль. Круспе проглатывает ком беспокойства, что норовил застрять поперёк глотки. Прекрасно всё понимая, он говорит: — Я буду латте и хот-дог. Побелевшее лицо приподнимают, держа за подбородок, и брюнет закрывает глаза. Ему не хочется встречаться взглядами, не хочется видеть в глазах напротив обижающее разочарование... Но хочется получить, как минимум, пощёчину, поэтому светлые ресницы вздрагивают, и веки распахиваются. Удар не заставляет себя долго ждать. Тилль бьёт кулаком, размашисто и потому очень больно, готовый сломать как челюсть, так и шею. Рихард аж прикусывает язык, когда встречается скулой с подголовником. Кровь закипает, жаром устремляясь к промежности, и ему остаётся лишь стыдливо свести колени. — Выходи. Голос у Тилля вкрадчивый, тихий, он словно просит, а не приказывает, и Рихард намокает от этой его обманчиво ласковой интонации. Шок отступает, боль усиливается, картинка перед глазами пляшет в головокружительном тотентанце. — Да. Круспе второпях покидает салон. Ожидая, когда Линлеманн выйдет и раскроет над собой зонт, он зябнет на влажном ветру, одетый слишком легко для ноябрьского вечера. Едкая морось, что пришла на смену дождю, его нисколечко не отрезвляет. Так проходит несколько минут, которые парень коротает в своих мыслях. Все они, цепляющиеся одна за другую, о восхищении, абсолютном слепом обожании, на самых задворках сознания – немного даже о зависти... В порыве чувств он делает шаг навстречу, тянется за рукой, свободной от рукояти зонта, и робко забирает её в плен своих пальцев. — Можно мне? Пожалуйста... Ответом ему служит снисходительный кивок, и губы темноволосого впервые за вечер трогает улыбка. Он подносит кисть Линдеманна ко рту и позволяет несколькими пальцами проникнуть во влажную полость. Облизывает и щекочет языком, втягивает глубже, заводит за щеку... Кожа на фалангах кислая и чуть солоноватая, душно пахнущая табаком. — Глотай. Круспе давится, пытаясь выполнить приказ. Его заводит, каким грубым становится Хозяин, и собственная рука невольно тянется к промежности. Веки тяжелеют, горло сдавливает рвотный рефлекс, желчь и вязкая слюна, образовав пену, горечью струятся с уголков губ. Боковым зрением парень видит, как заправщик, проходящий мимо, позволяет себе засмотреться. За ним наблюдают, видят его падение, мысленно проклинают и называют педиком. От осознания своей ничтожности, что граничит с истинным убожеством, Рихарду кружит голову. Им движит похоть и наивное любопытство. Можно ли опуститься ещё ниже? Стать грязным настолько, чтобы отмыться было невозможно..? Обезличить себя, деградировать, впредь существовать лишь инстинктами? Он сблёвывает на пальцы своего мучителя и, просовывая меж ними язык, онемевший от нажима, поднимает умоляющий взгляд. Тилль должен сжалиться. Хотя бы дать передышку... Но, вместо этого, мужчина проталкивает указательный и средний как можно глубже, вынуждая захлёбываться в дурно пахнущей «голодной» рвоте. Рихард кончает, так и не притронувшись к себе. Он кончает, стоит ему почувствовать, как тёплая пена струится вниз по его шее. Она пропитывает воротник рубашки – ткань, прилигающая к телу, становится обжигающе холодной. Ноги парня подкашиваются, дыхание сипит, щёки, мокрые от слёз и блевотины, вспыхивают алым румянцем. Он шепчет слова благодарности, когда его, ещё не отошедшего после оргазма, затаскивают в кафе при заправочной станции. Пылающего, заблеванного, в настежь распахнутом пальто – абсолютно беспомощного, доступного и готового. — Сэндвич с индейкой и американо, пожалуйста.