рыжая незнакомка

По мощёным улочкам мёрзлого осеннего Санкт-Петербурга ранним утром тихо проезжает тройка пятнистых породистых лошадей, тянущих за собой небольшой иностранный дилижанс, выкрашенный в привлекательный буро-красный цвет. Дверные ручки и рамки были покрыты позолотой, а окна изнутри были скрыты белыми накрахмаленными шторками, так что угадать или разглядеть пассажира было не под силу, что, кстати говоря, очень расстроило многих прохожих и наблюдателей. Огромные колёса протяжно скребли по плитке, словно намереваясь продемонстрировать стойкость своего медного покрытия, и своим удивительным блеском даже сквозь слой пыли разбудить самого императора. Удивительно, что дилижанс ехал настолько размеренно и тихо, что даже не трясся, и ни одна вещица или кладь, закреплённые на его плоской тёмной крыше, не смела шелохнуться. По низу кареты располагался золотой замысловатый узор, состоящий из загогулин и крючков, который русскому человеку, очевидно, понять было сложно. Да и не нужно, впрочем: что уж им там до этих европейцев! Скромный русский извозчик – бородатый мужичок в холщовой крестьянской рубахе и грубыми огромными руками, – медленно дёргал упряжку, как будто не для ускорения, а для простого продолжения движения. Лошади в ответ фыркали и шли совсем неспешно, цокая копытами и будоража этим едва проснувшийся народ. Неизвестный гость двигался настолько медленно, что не заглядеться было бы грешно. Каждый считал своим долгом посмотреть на карету и погадать, кто же пожаловал в столицу Российской Империи в таком дорогом экипаже. Один напыщенный господин в сером фраке с лысой макушкой, сидящий на балконе своего дворца, наблюдал за медленно волокущимся дилижансом с неподдельным интересом и любопытством. Как правило, в Российской империи разъезжают только чёрные модели – никто не смел выделяться из четы своих, исключая, разве что, самого императора, который мог позволить себе позолоченную символику. Он огладил свои длинные седые усы, вновь закурив трубку, тем самым удавив дымом своего покорного слугу, который тут же закашлялся, отмахиваясь ладонью. Брови господина свелись к переносице, и он довольно хмыкнул своим мыслям, улыбнувшись. – Чувствую француженку, – протянул господин, наконец протянув трубку слуге. Тот, забрав её, спешно удалился в дом, а затем вернулся к господину. Он покорно стоял рядом с ним, вытянувшись как струна. – Кажется, их пахучая туалетная вода ещё за версту слышна. Что ж эта дамочка у нас в Петербурге потеряла. Уж не знаешь ли ты, Савелий? – Не смею знать, Фёдор Иванович-с, – тут же откликнулся Савелий, смотря вдаль. Взгляд на дилижанс переводить не хотел – боялся реакции своего господина. – И правильно, что не знаешь. Нечего на француженок заглядываться, и без того этой Франции у нас много, – довольно улыбнулся Фёдор Иванович, наблюдая, как красный дилижанс с медными колёсами скрывается за очередным дворцом. Народ слегка расстроился и разошёлся по своим делам. – Да-с, – кивнул Савелий. – Надо бы узнать, что за таинственная гостья заявилась. Точно не замужем, прямо в глаза бросается, – задумался Фёдор Иванович. – Иди-ка, Савелий, узнай у жёнушки моей, нет ли каких балов, маскарадов на неделе. – Сию минуту-с. Савелий удалился, мерно цокая каблуками. Этот стук словно бил по вискам господина – пора уже избавится от этой моды французской, чтоб её. Российская империя уже больше напоминала Францию, чем сама Франция. И люди на французском болтают, и литература у нас французская, и архитекторы французские, – тьфу ты! Хоть что-нибудь бы, гады, российское оставили.

***

Дилижанс остановился у маленького особняка на набережной – давно уж этот домина пустовал. Виды из окон, конечно, были сказочные, ничего не сказать, – великая бурная Нева. Да и место тут такое, мирное и тихое, мало тут народ гуляет. Далеко этот особняк от центра города. Здесь живут, в основном, мелкие помещики и купцы – те, что побогаче. Все, кто покрупнее, бегут к центру Петербурга, где балы, маскарады и фуршеты. Тянутся туда, как пчёлы на нектар, а ведь такие места пропускают! Тройка знатно выдохнула, подбивая копытами плитку под собой, на что извозчик тут же спрыгнул к ним, оглаживая их морды и шепча что-то на своём. У русских крестьян какие-то свои особенности, не поддающиеся иностранному объяснению. Было в них нечто необъяснимое, потому что русский извозчик даже заграницей считался лучшим извозчиком. Слуга, всё это время стоявший у входа в особняк, подбежал к дилижансу и осторожно дёрнул за ручку, вальяжно отворив дверь и склонив голову в знак приветствия прибывшей гостьи. Оттуда медленно выбралась юная девушка, лет 20, осторожно озираясь по сторонам. Она кивнула слуге и отправила его в особняк, выгружать багаж, а сама отправилась на прогулку вдоль набережной. – Госпожа, Вам не стоит ходить одной, – тут же предупредил её извозчик. – Qu'avez-vous dit?– обернулась она. – Ох, по Вашему-то ни-ни, – пробормотал извозчик, качая головой. Затем он махнул ей рукой, дескать, иди уже, чего стоишь. Она лишь аккуратно улыбнулась и пошла дальше, чуть приподняв подол платья, чтобы оно не тащилось по мостовой. Сама девушка сильно выделялась на фоне остальных барышень: во-первых, кто же в Петербурге в нежно-голубом платье осенью по улицам ходит? А во-вторых, что-то совсем забыли описать красавицу. Пойдём, так сказать, сверху вниз. Голову её покрывала бежевая шляпка с синей ленточкой, которую, на удивление, ещё не снесло ветром. Из-под неё выбивались закрученные локоны рыжих волос, уже растрепавшихся погодой Петербурга. Бледную кожу лица госпожи скрывала зачем-то синяя маска, хотя сегодня никаких маскарадов и не планируется. Нежно-голубого оттенка дорожное платье с кружевной белой накидкой поверх, как уже упоминалось ранее, нисколько не соответствовало ни другим барышням, ни холодному Петербургу. Рукава его едва прикрывали предплечья, а от локтя уже начинались белые атласные перчатки, которые госпожа снимать отказывалась. Француженка, что с неё взять. На талии красовался голубой корсет, который сначала и не отличишь от платья. Когда барышня чуть приподнимала подол, чтобы тот не скользил по плитке мостовой, то можно было отметить, что обувь она подобрала, на удивление, для Петербурга подходящую – высокие винного цвета кожаные ботинки с небольшим каблуком. Примерно так и выглядела дама, которая вскоре получила прозвище «рыжая незнакомка» – то, что она иностранка, вскоре как-то забылось. Всем запоминалась синяя маска, скрывавшая верхнюю часть её лица, и длинные рыжие волосы, что могли заворожить абсолютно любого. Первой её увидел Вадим, который, по иронии судьбы, оказался прямо рядом с этим заброшенным особняком – ждал своего старого товарища, несколько лет пробывшего то ли в Китае, то ли ещё где-то в Азии. Его самого-то от этих узкоглазых не отличишь, кто он там есть, бурят или казах, а может и японец вовсе. Вадим, честно говоря, особо в этом не разбирался. Знал, что товарищ у него бурят, да и этого факта как-то хватало. Он повернулся влево, чтобы выдохнуть дым дешёвой папиросы против ветра, как вдруг увидел эту леди, всю в голубом, стоявшую у забора, ограждавшего город от Невы. Она сложила свои руки на этом самом заборе и мечтательно смотрела на другой берег. Её рыжие волосы так и норовили улететь куда-то вдаль от сильного ветра, но при этом аккуратная шляпка прекрасно сидела и не двигалась со своего места. А чуть позже юноша пригляделся и увидел на глазах барышни маску. Странно: это что он, маскарад прогулял какой? В Вадиме пробудились какие-то невероятные чувства: так он был очарован этой прелестной девушкой. Конечно, он сразу определил, что она не русская, но всё равно зацепило его что-то. Прямо захотелось ему к Пушкину и Лермонтову примкнуть и слагать стихи о ней наравне с ними. В мир земной его вернул подзатыльник, и Вадим стремительно обернулся, рассчитывая если не свернуть обидчику шею, то хотя бы сломать ему руку. Но он тут же осекся, увидев перед собой того самого товарища, которого он так преданно тут в холоде ждал. Бурят кивнул в сторону неизвестной девицы и перевёл взгляд на Вадима. – Тебе она только во снах грезится будет, – развеял его мечты он. – А за тебя она как будто замуж соберётся, – не сдался Вадим, сложив руки на груди. – Может и соберётся, но она явно не в моём вкусе, – хмыкнул он, отворачиваясь. – Назови мне хотя бы одну девушку, которая была бы в твоём вкусе, – закатил глаза Вадим, за что едва не получил второй подзатыльник. – Ладно, ладно, бурят несчастный. О девушках потом поговорим, сначала по делу. – Да, только для начала выброси эту рыжую незнакомку из головы. «Рыжая незнакомка… а звучит-то как красиво! Нет, боюсь, долго ей сидеть у меня в мыслях. Пленила она меня, иностранка, чёрт её,» – подумал Вадим, направляясь за своим товарищем. А барышня, увидев всю эту ситуацию, легонько улыбнулась. Первый юноша уже у неё в копилке, а значит, у неё определённо получится исполнить свой план, пока она в Петербурге. Главное, не заиграться и оставаться всегда на чеку, как она и планирует. Госпожа развернулась и ушла с набережной, сильнее кутаясь в кружевную накидку. И как это носить вообще? Пакость. Всё-таки Петербург не встретил её приветливыми солнечными объятиями так называемого «бабьего лета», хотя она так этого желала. Незнакомка зашла в особняк, где уже с огромной скоростью носился её спутник – вечный дворецкий-помощник, что фактически стал её отцом. Это был мужчина в возрасте, по имени Антон Самуилович, достаточно крепкого телосложения, вечно носящий один и тот же костюм песочного цвета и имеющий привычку поправлять галстук с таким важным видом, словно он управляет всем миром. У него было крайне мало волос на голове, а потому он всегда зализывал их назад, – так, по его мнению, смотрелось этичнее. А ещё у него были ужасно древние очки в толстой чёрной оправе, которые всегда съезжали ему на кончик носа. И поправлял он их вытянутым указательным пальцем, что смотрелось ужасно нелепо. Увидев барышню на пороге, Антон очень уж агрессивно всплеснул руками и подбежал к ней, стуча каблуками. Он осмотрел её, нахмурив брови. Девушка закатила глаза – её дворецкий как всегда видит во всём проблему. – Бросай ты шуточки эти. Люди ведь не то подумают. – А мне всё равно, что они там подумают, – усмехнулась барышня, вприпрыжку преодолевая расстояние от входа до дивана. – Я уже исполняю свои замыслы. – Как ж успеваешь-то? – удивился Антон Самуилович, уперев руки в бока. – А так. Теперь один паренёк, так неудачно бродивший по набережной, ввек меня не забудет, – посмеялась она, развернувшись к дивану спиной и упав на него, весело смеясь. – За что ж мне напасть-то такая…, – схватился за голову дворецкий. – И зачем это тебе? – Как зачем? Скука же смертная, а тут…, – она ярко улыбнулась, сложив руки на коленях. – Думать пора о вещах серьёзных. Мы здесь всего на три недели, – Антон Самуилович поправил очки своим фирменным жестом и отошёл в сторону, что-то сообщая слуге. – Три недели – огромный срок! Да меня потом весь Петербург будет со слезами вспоминать, – мечтательно проговорила вслух барышня. – А я покину этот город с счастливой улыбкой на лице!