maybe it's time for miracles?

Adam Lambert — Time for Miracles

      Тихий стук в дверь отвлекает Чанбина от скролла новостной ленты. Он бросает взгляд на Енбока — тот спокойно спит, к счастью, — и ступает по мягкому ворсу ковра, чтобы открыть полуночному гостю.       На пороге стоит Чан — уставший и как будто помятый. Он виновато поджимает губы и строит брови домиком, будто извиняется за столь поздний визит.       — Чего? — спрашивает Чанбин как можно тише, оглядываясь через плечо на Ли.       — Хо-я зовет тебя к нам. Мы открыли рисовое вино.       Со дергает бровью.       — Ой ли? — фыркает он шепотом, и в тишине отеля этот звук мягко ударяется о стены, образовывая эхо. Чанбин скрещивает руки на груди, всем видом показывая, что не верит ни единому слову. — Чего он тогда сам не пришел?       Бан прокашливается. От волнения? Не может быть.       — Бин, пожалуйста. Нам всем нужно поговорить.       — Я не оставлю Боки, даже не проси, — шипит Со. — И нам не о чем говорить, уже все обсудили.       Резче, чем следовало, он захлопывает дверь перед Чаном, не дав тому сказать ни слова больше. Механизм щелкает. Злость закипает в грудной клетке, и он прислоняется спиной к холодной деревянной поверхности. Надо же. Он только-только привел мысли в порядок, и вот снова…       — Хен?.. — со стороны кровати Ликс зовет его хриплым со сна голосом, глотая гласные. — Что-то случилось? Кто-то приходил?       Со в два шага преодолевает расстояние между коридором и спальней и мягко садится рядом со свернувшимся калачиком Ли. Тот жмурит сонные глаза, привыкая к приглушенному свету от настольных ламп, и смотрит на него снизу вверх.       — Тише, тише. Спи, ничего важного, — Чанбин перекидывает руку через талию младшего, нависая сверху. Он поправляет беспорядочно лежащие на его лбу пряди светлых волос, ощущая, как сердце в груди вновь сжимается. От тоски, от тревоги, от напряжения. От волнения за близких ему людей, но больше всего — от беспомощности и невозможности никак повлиять на ситуацию.       Неясный свет ламп тускло освещает номер, бросая причудливые тени на светло-коричневые стены и большую кровать.       — Я все равно уже проснулся, — Енбок дважды зажмуривается, сгоняя остатки сна. Со понимает, что тот очень хочет спать, но специально не дает себе уснуть. — Что там?       — Боки, я же говорил, что если хочешь отдохнуть, то тебе не нужно…       — Чанбин, — перебивает тот, твердо и выразительно произнося его имя без приставки «хен». — Ты же знаешь, что я не отстану.       Со разглядывает в его шоколадных зрачках беспокойство, так плохо скрываемое за маской уверенности. «Кто тут за кого еще беспокоиться должен», думает он, нащупывая ладонь Ли под одеялом. Тот принимается перебирать его пальцы, и ерзает, чтобы перевернуться на спину. В последние несколько месяцев у Феликса появилась привычка просто так брать Чанбина за руки, будто он ищет в этих жестах что-то, что могло бы его успокоить. Несмотря на то, что они много разговаривают и обсуждают возникающие проблемы, ему как будто все равно чего-то не хватает. Чанбин… чувствует себя неполноценным. Ему кажется, что он не дает Енбоку того, в чем тот нуждается, хотя, наученный горьким прошлым опытом, прилагает все усилия. От этого камень в груди становится все больше и тажелее, и с каждым днем он продолжает искать в глазах Ли хотя бы намек на то, что он делает что-то не так.       Думы о лидере и насущных проблемах улетают куда-то далеко, чтобы вернуться и повиснуть на плечах тяжелым грузом. Он набирает полную грудь воздуха. Закрывает глаза, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, ощущая теплые ладони младшего вокруг своего запястья. Но, прежде чем он успевает что-то ответить, Феликс перехватывает инициативу.       — Mon cœur, — на выдохе зовет он, и Чанбин открывает глаза. — Скажи, что тебя беспокоит, и мы все решим. Мы же договорились, помнишь?       Кислород разом покидает его легкие, оставляя Со беспомощно хватать ртом воздух, как будто он — выброшенный огромной волной на берег кит. Енбок называет его этим ласковым прозвищем только в моменты очень сильных эмоциональных переживаний и запредельной близости, когда вокруг не существует ничего, кроме них и их чувств, оголенных и первобытных. Когда чаша переполняется настолько, что тонет в море страхов и чудовищ, так и норовящих вцепиться в плоть, разорвать на куски, не оставив ни капли крови.       — Мне… мне кажется, что я делаю недостаточно, — признается Чанбин, а затем уточняет: — для тебя. Все это… все ускользает сквозь пальцы, понимаешь? Я… — он пытается глотнуть клубок нервов, застрявший в горле. — Боюсь.       Енбок слушает его внимательно, а между его бровей залегает морщинка. Видя его реакцию, Со замолкает и кладет руку на грудь — туда, где под ребрами ворочается что-то неприятное, что миллиметр за миллиметром пожирает его изнутри. Младший садится в кровати, выпуская ладонь Чанбина из пальцев.       — Ты боишься, что я тебя брошу, что ли?.. — он хмурится, пытаясь заглянуть Со в глаза, но старший отводит взгляд. После Минхо, будто наперед знающего обо всем, по проницательности следом стоит Енбок, распознающий малейшие изменения в поведении или тоне голоса еще до того, как их причина будет озвучена. И прямо сейчас он, как и всегда, озвучивает за него то, что ему сложно говорить вслух. — Ах…       Ладонь Ли нежно ложится на щеку, заставляя посмотреть на него. Со ощущает, как в уголках глаз собираются слезы, когда младший, его солнце, любимое солнце, подносит к глазам правую руку.       — Вот это, — кивает он на кольцо на указательном пальце, — штука, которую я сниму, лишь если ты захочешь забрать ее обратно. Оно же твое, помнишь?       — П… помню, конечно, — с трудом ворочая языком в пересохшем рте, отвечает Чанбин.       Они поклялись тогда, на самом деле, во многих вещах. Замотавшись в туре и дрязгах с начальством, вставляющим палки в колеса всех его творческих начинаний, он совсем забыл о том, что по-настоящему важно. Гиперопека, в которой Енбок шуточно обвинил его прошлой осенью, тоже возникла из-за страхов и тревоги потерять все, что строилось не один день. Растерянность, до того не посещавшая его, пленила душу, с тех пор наполняющуюся мрачными стенаниями.       — Ты не всегда должен быть сильным, — Енбок прислоняется лбом к его, обнимает за плечи, тихонько под нос бормоча: «и не обхватишь уже, ух».       — Они могут посчитать меня слабым, — возражает Чанбин, роняя слезы на ключицы младшего и кладя ладони на его затылок.       — Показывать эмоции — это не слабость. Это значит, что ты — живой человек. Уж я-то знаю, каким ты бываешь наедине с собой.       Чанбин подавляет нервный смешок, приникая к губам Ли.       Глубокая беззвездная ночь скоро отдаст рассвету все права на новый день, но, пока у нее в запасе есть еще немного времени, окунает их в воспоминания о теплом майском вечере, когда мириады слов были не нужны, чтобы озвучить главное. Лишь три слова, в буквах которых прячутся все чудовища и страхи, что боятся света и оглушительных взаимных чувств.       — Mon cœur, мы справимся со всем этим дерьмом. Вместе.       — Я люблю тебя, — вместо «спасибо» говорит Чанбин. Он наконец может дышать, не боясь, что утонет вместе с переполненной чашей.       Улыбка Енбока, немного смущенная и такая милая, исчезает в вороте его футболки.       — Мне показалось, или нас звали на пьянку?       — А ты точно спал в тот момент? — Со скашивает глаза на отросшие светлые пряди. — Да, звали. Но я не хочу к ним…       Феликс понимающе кивает. Утром им предстоит снова лететь в Корею, и было бы неплохо поспать хотя бы несколько часов, прежде чем им снова запретят взаимодействовать не по сценарию. И, кто знает, может быть, скоро наступит время чудес.