Шестнадцать лет, тошнота и вертолёты

Никита заходит неслышно, перекатываясь с пятки на носок. Точнее, он думает, что делает это неслышно — на самом же деле его неровные шаги топотом раздаются по коридору. В темноте квартиры ничего не видно, и Никита пытается наощупь найти крючок на вешалке. Он спотыкается о чужую обувь, шипит негромкое: "Да блять..." и почти падает, успев ухватиться за стенку шкафа, как вдруг в двух шагах от него доносится насмешливое: — За маты при мне язык вырву. Никита перепугано дёргается и, со страху разжав пальцы, всё-таки сваливается на пол. Щёлкает выключатель, коридор озаряется режующим по глазам светом, и сквозь прищур Никита видит оперевшегося на дверной косяк прохода в зал Руслана. Он стоит, сложив на груди руки, смотрит на растянувшегося по прихожей Никиту и ухмыляется. От этой ухмылки, что сменила обычно хмурое выражение лица, Никите становится ой как не по себе. — Где шлялся? Вопрос абсолютно закономерен. На дворе уже за два часа ночи, от Никиты за всё время не было ни звонка, ни сообщения — Руслан хоть обыкновенно и показывал, насколько же ему глубоко класть на отношения с ребёнком, но, как выполняющий базовые обязанности родитель, он всё-таки требовал отчёта о местоположении. А так как отчёта не было, то первый Никитин косяк за сегодня полетел в копилочку. Никита не знал, как безопаснее будет ответить на вопрос, потому что проступок его был несоизмеримо катастрофическим: он выпил. Не просто выпил, конечно, а нормально так накинулся, но, господи боже, кто в шестнадцать лет не напивался в кругу той самой разношёрстной летней компании? Всё когда-то бывает впервые, вот и у Никиты наконец-то свершилось то самое "впервые", да ещё и при замечательных обстоятельствах: у Серёги отец с сестрой уехали, оставив целую квартиру на него одного, и тут грех было бы не натащить пару пакетов склянок алкашки на свободную хату и зазвать веселиться всех знакомых. И Никита, ведомый гормонами переходного возраста, адреналином от свершения чего-то запретного и подначиваниями Серёги тоже не остался в стороне, на глупой, но такой новой и свежей радости поддержав всеобщий вписон. Ясен красен, такого Руслану не расскажешь — за столько запретов, которые Никита нарушил всего в несколько часов, огрести можно было, что мама не горюй. Открывать рот не хочется, потому что, во-первых, пьяная речь Никиты выдаст его с потрохами, а во-вторых, что бы он ни сказал, ничего не смягчит его уже заготовленного — Ник был уверен в этом — наказания. Так что он, жмурясь от мерзкого электрического света, решился молчать, опустив блестящие от хмеля глаза впол. — Я, кажется, задал вопрос, — жёстче напомнил Руслан. Пьяный мозг не умеет думать, сегодня Никита об этом узнал. Ни одной связной мысли в голове, всё какие-то обрывки. Но вот, что интересно — осмысленного страха тоже нет. Есть страх выученный (вечная тревога охватить за что-то отпечаталась на всю жизнь в подкорке), который просто размыто маячит где-то среди роя мыслей, но всё равно испугаться сейчас Никита в полной мере не в состоянии. Ему всё как-то ровно: ну наорут на него, и пусть орут. Ударят? Что ж, будет заслуженно. Да и вообще, Никите становится хреново, ещё и по-странному хреново, не как обычно, а это заботит больше возможной Руслановой ругани. Поэтому Ник, готовясь к полномасштабному пиздецу, собирает остатки сил и воли и стойко, со всеми усилиями, бурчит: — У этого... как его... Серёжи я был. Судя по тому, как Руслан фыркает и закатывает глаза, усилия не окупаются. — Я так понимаю, папаши его дома нет? Никита медлит, переваривая вопрос. Слова "папаша", "дом", "нет" составляют некрепкую логическую цепочку, которую Никита ещё может уловить, и в ответ он решает помотать отрицательно головой. Этот ответ оказывается приемлемым, потому что Руслан цвыркает, кидает какую-то остроту про "придурка Татищева" и продолжает свой допрос. — И? Что же вы у него делали? Никита уже не понимает: что, у кого, зачем они делали? Кто "они"? Ему плохо: на языке плещется желчь, ещё и пол уходит из-под... Тут до Никиты доходит, что всё это время с пола он не вставал, и глупость собственного положения цепляет как-то чересчур сильно. Он супится, рассматривая расплывающиеся линии на досках ламината, и конкретно так залипает. Не замечает вокруг ничего: ни дурацкого света, ни ушиба на ладони — вот откуда он успел взяться? — ни присевшего перед ним на корточки Руслана. Приходит в себя, только когда Руслан начинает щёлкать пальцами перед лицом — звук слишком звонко бьёт по мозгам. — А теперь давай честно, чтоб меньше досталось. Пил? Скрываться смысла нет, да и врать Руслану Ник никогда не умел, так что он просто кивает, ожидая небесной кары. От кивка голова начинает болеть еще сильнее, под зажмуренными веками мельтешат мушки, но вопреки всему кричащему сигнализацией нутру ничего не происходит. Руслан, посмеиваясь, лишь говорит "ну, зато честно" и рывком поднимает размякшего Никиту на ноги. От резкой перемены положений тот взвывает, обхватывает руку Руслана и старается вспомнить, как пользоваться собственным телом. Живот резко скручивает, и Ник сгибается пополам. То ли тошнота, то ли какая-то тяжесть бушует в нём, лицо перекашивает от боли и откуда-то взявшегося озноба. Руслан замечает это и хмуро, почти обеспокоенно — хотя это наверняка просто Никитины пьяные фантазии — спрашивает: — Херово? Никита шипит "да" и поднимает на него глаза, делая, наверное, самое несчастное лицо, настолько несчастное, что даже в Руслане пропадает эта честно заебавшая издёвка. Он милостиво перехватывает Никиту за плечи и утаскивает на кухню, приговаривая "все вы, малолетки — идиоты" и "да сейчас помогу, не хнычь". Пока идут по коридору, заваливаются из-за Никитиной полуживой расслабленной тушки, собирая на себя все углы. На кухне Руслан суёт Никите кружку и приказывает коротко: — Пей. Никита заглядывает в кружку, где блики на воде гипнотизируют его также, как недавно гипнотизировали узоры дерева на ламинате, и, уловив сходство мутной воды с выпитой на квартире Татищевых самогонкой точь-в-точь такого же цвета, отставляет её и заявляет, как ему кажется, абсолютно адекватное: — Не буду, — икает, — Я уже пил... сегодня. Руслан ненавидит разговаривать с пьяными, потому что у них резко просыпается какое-то своё особое мышление, и приходится разжёвывать им элементарные вещи, но здесь старательно держится, пытаясь скрыть желание выписать добротный подзатыльник, поэтому просто говорит: — Да вижу, блять, что пил. Вот и сейчас пей, — он всовывает кружку обратно Нику в руки, — Давай, давай, иначе церемониться не буду — сам в глотку волью. Никита не может ответить на это что-либо, поэтому просто смиренно заглядывает в кружку ещё раз, выдыхает, как перед чекушкой водки — сегодня пацаны научили — и выпивает всё залпом под недоумённый вгляд Руслана. — Хера себе, — присвистывает он. Вода оказывается исключительно мерзкая на вкус. — Что это? — спрашивает Никита, кривя губы. — Сода, — пожимает плечами Руслан, а Ник чувствует, как от одного слова "сода" у него в животе урчит и поднимается по пищеводу _что-то._ Никита не улавливает смену локаций, потому что любое передвижение смазывается расфокусированными кадрами, но в какой-то момент он оказывается стоящим на коленях перед белым другом, пока его желудок издаёт возмущённое урчание. Подступающая тошнота выступает испариной на покрасневшем лице, и Никита дрожит, ожидая заготовленного организмом сюрприза. — Ну, ты знаешь, что делать, — издевательски тянет висящий над душой Руслан. Никита знает. Он переводит страдальческий взгляд на свою руку, глушит рвотный позыв, но всё равно не решается сложить два пальца вместе, потому что это откровенно стрёмно даже просто представить, не то чтобы сделать. Но недовольное Русланово "долго ещё тупить будешь?" как-то не оставляет желания жалеть себя, поэтому Никита всё же перестаёт упрямиться. Он давит пальцами себе на корень языка, по животу раскатывается спазм, и Никиту выворачивает наизнанку. Во рту мерзотный вкус желчи с оттенком спирта, остатки какой-то еды, которой в желудке за вечер побывало минимум, и жидкая полнящаяся слюна. Мерзкое ощущение липкости на теле обостряется, от холодного пота мокнут волосы, ещё и присутствие Руслана радости не добавляет. Никита чувствует себя разбитым, униженным и оскорблённым, но всё это перестаёт иметь хоть какой-то смысл, когда его выкручивает второй раз. В уголках глаз скапливаются слёзы уже не от жалости к себе, а чисто от физического разъёбанного состояния. Никита прислоняется к холодной плитке, переводя дыхание, но вдруг замечает, что стены вокруг него текут волнами, и, чтобы удержать себя в более-менее вменяемом состоянии, он спрашивает первое, что приходит в полупустую голову: — А почему ты... не орёшь? Руслан закатывает глаза. — А хрен ли на тебя сейчас орать? Ты не соображаешь ничего, это же как с табуреткой разговаривать, — Руслан отворачивается и добавляет уже тише, — И вообще, как будто мне шестнадцать никогда не было... Никите реально кажется, да и всегда казалось, что Руслану никогда не было шестнадцать. И пятнадцать тоже. И вообще он не был подростком, родился сразу вот такой — вечно уставший, заёбанный и вечность хмурый. У него будто свой, личный возраст — нельзя назвать его ни молодым, ни старым, ни зрелым, да даже взрослым нельзя. — А разве было?.. — бубнит без толики сарказма Никита, прерываясь на новый приступ рвоты. Руслан морщится от такой картины. — Было! — выплёвывает он, — Только, помимо возраста, у меня еще были и мозги, чтобы не ужираться так. Он замолкает и лишь отчего-то обиженно начинает сопеть, а Никита думает, что кое-где Руслан явно привирает, потому что у кого, у кого, а у его папаши молодость не могла быть наполнена особой осмысленностью, которой он так кичился. Когда желудок полностью опорожняется, Никита чувствует себя выжатой тряпкой — такой же помятой, мокрой и тупой. Задумывается на секунду, а корректно ли вообще называть тряпки тупыми, но не успевает найти ответ на свой вопрос, потому что его снова дёргают за шкирку и тащат к ванне. — Блин... — шипит Никита, когда ледяная вода льётся на распаренные щёки. — Не блинкай, — ворчит Руслан, держа Никиту за шею, — Скажи спасибо, что я тебя полностью под душ ещё не запихал, так бы визжал тут сейчас. Никита еле слышно стонет "какой ты добрый", за что получает-таки отцовский тяжеленный подзатыльник. Он вымывает рот с пастой, жадно пьёт воду — начинается сушняк от обезвоживания — и в конце получает заботливо прилетевшее в лицо полотенце. Доля трезвости действительно приходит, потому что, пока Руслан тащит Никиту до комнаты, тот обнаруживает в себе способность передвигаться почти ровно. Руслан скидывает потяжелевшую тушку с себя, приказывая самостоятельно раздеваться, в пару движений расправляет кровать и ещё раз повторяет, какой же он невъебенно заботливый и благородный отец. Никита на его слова молча кивает, потому что сейчас-то Руслан действительно кажется очень даже неплохим родителем. Правда, родитель хорошее впечатление о себе перебивает сам же, когда говорит: — Ты, кстати, не обольщайся, что я сейчас такой спокойный, — он фыркает, ставя рядом с кроватью кружку воды, — Мозги я тебе вынесу завтра, когда на тебя навалятся похмелье, головная боль и нежелание существовать. У Никиты нет никаких сомнений в правдивости его слов, но расслабленное сознание думает, что это будет только завтра и что надо радоваться благосклонности Руслана, пока она есть. Ник с хрупкой лёгкостью на душе наконец-то укладывается, думая, как он хорошо отоспится на жизнь вперёд, потому что за время пьянки у Татищева он уже успел насмотреться на дрыхнущих без задних ног парней и девушек, отчего был свято уверен в снотворном действии алкоголя. Но стоит только коснуться подушки, как комната вокруг него начинает идти кругом, а виски нещадно давит, и ощущается это всё полётом на раскрученной бешено карусели. — Ой-ой-ой, — испуганно тянет Никита, обхватив себя за голову, — Это что? Он дёргается, пытаясь встать, но только недавно пришедшая координация исчезает, и Никита падает обратно. Теперь вращается ещё и кровать, а конечности, доселе вполне подвластные хозяину, оказываются примагниченными к постели. Никита ошарашенно смотрит на Руслана, который лыбится ещё ехиднее, чем обычно, и через звон в ушах повторяет: — Что это? Руслан наклоняется к нему, медлит, вызывая ещё большую панику, а потом так приторно сладко тянет: — А сейчас, мой дорогой, ты получишь незабываемый опыт знакомства с вертолётами, — и, как бы добивая эффект от своей обманчивой добродетели, Руслан трепет Никитины волосы, как трепят радостному щенку уши. Никита тяжело моргает, сжимает в кулаке одеяло, потому что шатает его конкретно, и уточняет, думая, что ему послышалось. — С ч-чем? Но Руслан оставляет его без ответа. Он разворачивается и уходит, задерживается только в дверях и напоминает: — Тазик, если что, под кроватью, — его рука уже тянется к выключателю, как Руслан добавляет насмешливое, — Спокойной ночи и ярчайших снов, алкоголик недоделанный. Никита остаётся сидеть, тупо смотря в темноту, где только что был Руслан, а затем прикрывает глаза и понимает, какой же пиздец его ждёт, когда под веками начинают нестись ускоренной записью разноцветные и самые натуральные глюки.