intermission

Леон с силой захлопывает за собой дверь и выдыхает почти с облегчением. Прохладная обшарпанная стена, к которой он припадает спиной, кажется спасительной: заражение прогрессировало с ужасающей скоростью, и сейчас ему трудно даже стоять на ногах — не то что на бегу отстреливать практически неубиваемых регенератов сквозь колеблющийся оптический прицел. Тратить время на отдых в ситуации, когда с каждой секундой притупляется собственная ясность ума — непозволительная роскошь, но Леон чувствует: если бы не стена, колени бы предательски подкосились, и он был бы уже не в состоянии встать. Ему жизненно необходима передышка. Комната встретила его тревожной тишиной: было грязно, пыльно и пусто, лишь на полу кое-где валялись изрешеченные гвоздями гнилые доски и проржавевший металлический хлам. Ничего, что бы могло помочь, но и ничего представляющего опасность. Леон позволяет себе на минуту прикрыть отяжелевшие веки и тут же об этом жалеет: шёпот в голове усиливается, а перед глазами начинают мелькать абстрактные багровые пятна, складывающиеся в инфернальные картины из потоков льющейся снизу вверх крови и мазков из деформированных полуживых тел. Омерзительные видения притупляются звонким стуком каблуков снаружи комнаты, и Леон, инстинктивно напрягшись, пытается вытеснить из своего сознания галлюциногенный бред и выставляет перед собой нож. Дверь открывается с отвратительно отрезвляющим скрипом, и когда из-за неё показывается Ада с невозмутимой улыбкой на лице, Леон с облегчением выдыхает, понимая, что встречу с кем-либо иным он с крайне малой вероятностью смог бы пережить. — Ты хоть и красавчик, но сейчас выглядишь крайне паршиво, — затворив за собой дверь, отмечает она с улыбкой, глядя на его лицо, тронутое грязью, порохом и смертельной усталостью. Сама она словно тотчас спустилась с подиума: ни одного выбитого локона из идеальной укладки, ни одной засечки на отутюженном платье. По сравнению с ней он действительно выглядел паршивей некуда: взъерошенный, усталый, с изборождённым воспалёнными венами телом и красными глазами. — Жаль не могу сказать того же о тебе, — гул из непрекращающегося шепота в ушах почти прекратился, и заслуга Ады в этом далеко не последняя. Он и обычно думал о ней чаще, чем следовало бы, а как несколько часов назад узнал о том, что она жива — её лицо само собой начало всплывать в памяти каждую спокойную минуту, бросая Леона в притупляющую галлюцинации звериную ярость. Да, он был на неё зол. Зол до такой степени, что была бы возможность — подверг бы её той же боли, что она принесла ему. Привязал бы намертво к себе, а потом растворился на несколько лет, возможно, навсегда, чтобы она всю оставшуюся жизнь провела в муках и тоске по его судьбе. Смешно даже думать о том, такой сценарий действительно бы мог произойти, что такая расчётливая женщина, как Ада, могла бы по нему убиваться, но Леону мысли о нём доставляли опьяняющее, почти садистское удовольствие. — Сейчас самое время вколоть вторую порцию антигена. Насколько я знаю, у Сэры их было две. Ты сам прекрасно знаешь, что случится, если паразит подавит твой разум, — Леон не стал спрашивать, откуда она знает об антигене и о том, что Луис передал ампулы ему. Ада как обычно находится в заведомо выигрышном положении: знает обо всём гораздо лучше него и делится только той информацией, которую сочтёт нужной. — Не выйдет. Я вколол его Эшли, — горло сдавливает колючей проволокой, и на последнем слоге Леон, скрючиваясь, громко кашляет, окрашивая бетонный пол алыми брызгами. Ада, нахмурившись, смотрит будто обеспокоено и медленно идёт в его сторону, покачивая головой. — Ох, Леон. Зачем? Девчонка обречена. Она слабее тебя в несколько раз, и даже ты уже не можешь стоять на ногах. Помнишь, о чём я тебя когда-то просила? — Ты бы еще через двадцать лет спросила. Не помню, — блефует. Леон помнит, до последнего слова помнит их последнюю встречу, неподдельный страх на её лице и пронзившую сердце боль, когда её ослабшая ладонь выскользнула из его руки. Всё помнит, но чёрта с два будет ей в этом признаваться. — Я тебя просила, — подходит еще ближе, смотрит неотрывно прямо в глаза, — заботиться о себе, Леон. И судя по тому, что ты сейчас здесь и в таком состоянии, я делаю вывод, что ты ко мне не прислушался. И очень зря. Голову вновь вскруживает злость. Значит, теперь ты беспокоишься? А прошедшие годы прошли для тебя пустым звуком? — Какое тебе вообще дело? — Огрызается Леон, предпринимая резкую попытку перенести вес тела со стены обратно на ноги, но чувствуя, что правая предательски подкашивается, откидывается назад. Напрасно он обрадовался её появлению: лучше бы вместо в комнату зашел регенератор — с ним бы разговор вышел коротким. Ада же будет медленно и мучительно сдирать швы с его старых ран, чтобы нанести в кровоточащее нутро новые — иначе зачем она снова пытается залезть ему под кожу, давит на больное, смотрит так непривычно… доброжелательно? Сочувственно? Обезоруживающе? Ада молчит и улыбается еще шире, что Леону становится неуютно, но он всё же не сводит с неё постепенно меркнущего взгляда. Робкая мысль о том, что Ада может быть искренна в своих словах и эмоциях, притупляет ярость, и плага торжествует, срывается сквозь хлипкие оковы его подавленной воли, разгоняя кровь и отзываясь боем набата в ушах — Лучше скажи, — ему тяжело даже ворочать языком, Леон едко цедит каждый слог, — где это твоё приветствие, которое ты мне обещала? — Он пытаясь вновь сосредоточиться на злости к Аде, однако вместо отчетливо ощущает, как бегущая по венам кровь вскипает и оглушающе отзывается пульс в висках; видит, как вместо мягко улыбающейся Ады перед глазами снова начинают мелькать образы из кровавого месива, формирующегося в перекошенное дьявольской ухмылкой лицо Саддлера, а сознание вытесняет мощный неразборчивый поток шепота. Возврат контроля над собственным разумом Леону стоил чудовищных усилий, и он не был уверен, что сможет избавиться от наваждения в следующий раз, однако очнувшись, он, тяжело дыша, с удивлением обнаруживает в нескольких дюймах от себя всё так же непривычно тепло улыбающуюся Аду и её прохладную ладонь на контрасте со своей пылающей от жара щекой. На секунду ему показалось, что у него остановилось сердце: он не успел рассмотреть её настолько близко в предыдущие встречи — старался не смотреть в глаза и изо всех сил изображать равнодушие, но перед столь близким контактом демонстративно отводить взгляд было бы неуместно и ребячливо, и Леон нервно сглатывает, стараясь не думать о том, что годами преследующие его отголоски воспоминаний о ней меркнут перед её настоящей совершенно неземной красотой. Его сердце почти перестало кровоточить после той роковой ночи в Ракун-сити, но каждый раз неизменно ныло об одних только мыслях о ней — ещё одного удара оно не вынесет. Ада улыбается так мучительно нежно, подушечки её пальцев почти ласково скользят по его щеке, а её взгляд сосредоточен на лице Леона настолько пристально, что ему хочется не демонстративно, но смущенно отвернуться. Он зол на неё, слишком зол, чтобы проявлять перед ней хоть какие-то чувства, особенно те, в которых он сам до конца не разобрался, поэтому он силой подавляет в себе смущение и не отрываясь дерзко смотрит на неё в ответ, про себя молясь, чтобы она не зашла ещё дальше в своём обещанном приветствии. — Я скучала по тебе, Леон. А ты скучал по мне? — её голос шелком струится по его раздраженным галлюциногенным шепотом барабанным перепонкам. У неё небольшой шрам под бровью и глубокие ямочки на щеках. У неё мягкий взгляд и ни тени притворства на лице. У неё прохладная аккуратная ладонь, скользнувшая вниз к его челюсти, и пока остальные пальцы очерчивают линию подбородка, большой касается нижней губы и осторожно её сдавливает. Черт. — Нет, — Леон снова блефует, пытается сопротивляться её чарующей близости и дышащей в затылок плаге, но, завороженный, не может пошевелиться и отстраниться. — Я почти забыл тебя, — честный и прямолинейный, он не умеет врать, и это настолько очевидно для них обоих, что Ада тихо смеется, подходит почти вплотную и невесомо кладет вторую ладонь ему на грудь. — О, я слышу, насколько ты не скучал. И даже чувствую, — на мгновение косится вниз, и Леону хочется взвыть от своеволия собственного тела. Он не должен желать её, особенно сейчас, когда в любой момент плага может безжалостно подавить его сознание и попытаться оборвать Аде жизнь его руками, когда она стоит настолько близко, настолько доверчиво, словно не понимает, что за зверь бушует у него внутри. — Это из-за чёртового вируса, — бросает Леон, вновь с трудом подавляя желание отвести взгляд. Ноздри щекочут пряные нотки её парфюма, он чувствует ровное дыхание у себя на лице, кожей ощущает успокаивающее тепло её тела, беспокойный стук её сердца, и его голова идёт кругом, — Отойди от меня, я не могу… — Ада прерывает его почти невесомым поцелуем в уголок губ, не разрывая зрительный контакт, внимательно наблюдает за его реакцией, ждет, когда он забудется и сам подастся к ней, оставив злость и обиду позади. Леону трудно дышать, он прерывисто и шумно выдыхает, голова раскалывается на части от всё более осязаемых видений и растерянности. Ему хочется орать в голос, оттолкнуть Аду подальше и вжать в себя так крепко, чтобы она даже не смела подумать снова сбежать, с силой заломить её руки за спину и бережно целовать подушечки пальцев, не видеть её больше никогда и преклонить перед ней колено. Взгляд вновь туманится, дышать становится еще тяжелее, а сквозь усиливающийся неразборчивый шепот отбойным молотком стучит громогласное УБЕЙ. И сознание Леона вновь вытесняет плага. Сквозь кровавую пелену перед глазами он видит, как лицо Ады с расслабленного меняется на испуганное, она пытается что-то сказать, но его собственные руки не дают ей произнести ни звука, легко приподнимая её над землей за тонкую шею. Ада такая хрупкая по сравнению с ним — хватит и нескольких секунд, чтобы убить в ней силы к сопротивлению, минуту — чтобы убить в ней жизнь. Она пытается безуспешно отнять его ладони от себя, но они мёртвой хваткой вцепились в её кожу и только чудом всё еще не сломали шейный позвонок. Где-то глубоко внутри самого себя Леон, окруженный непроницаемым барьером белого шума, беззвучно кричит, пытаясь прорваться обратно к контролю над телом, но непоколебимая плага только смеется над ним, будто специально не ограничивая доступ к зрению, чтобы он смотрел, как Ада медленно теряет кислород и силы сопротивляться. Смотрел и страдал. В реальность его вырывает резкая боль, остро пронзившая правое бедро. Чужую волю из него будто вышибает, и Леон обессилено падает на колени, пытаясь осознать, что он только что чуть не совершил. Ада сжимает в руке окровавленный нож, смотрит не сердито, не испугано, но сочувствующе, судорожно хватая губами воздух. На её коже, при взгляде на которую Леона охватывает озноб, пунцовеют глубокие следы его пальцев. На её шее практически нет нетронутого участка — через несколько минут она превратится в сплошную гематому, по бледному лицу стекают капли пота, и хоть Ада выглядит слишком спокойно для человека, который только что чуть не расстался с жизнью, он слышит — её сердце стучит так громко и часто, что готово в любой момент пробить грудную клетку насквозь. Леон нетвердо встает на ноги и делает неуклюжий шаг навстречу, следуя бездумному порыву прикоснуться к ней, но Ада с мельком сверкнувшим испугом в глазах отшатывается. — Прости, Ада. Ты в порядке? — ему хочется провалиться под землю от стыда. Вся злость на неё, вся обида и горечь прошедших лет испарились, уступив место животному страху. Страху вновь вернуться к существованию с ужасающим осознанием: Ада Вонг мертва, и причина тому — он. — В отличии от тебя — в полном, — хрипло отвечает она, смахивает с лица ледяной пот, прячет следы от его рук за высоким воротом платья — не хочет, чтобы Леон продолжал оторопело смотреть на неё, убиваясь, — и усмехается. — Я не совсем это имела в виду под приветствием… Теперь, небось, жалеешь, что потратил антидот на девчонку? У Леона вышибает воздух из легких. Невозможная. — Да что… Откуда у тебя вообще силы шутить в такой ситуации? — Он не понимает, как она может вести себя настолько беззаботно, настолько буднично, словно не она только что чуть не лишилась жизни. Почему не бежит от него куда-подальше, почему не смотрит с ненавистью? Почему продолжает улыбается с мучительной, щемящей нежностью в глазах? — А ты ждешь, чтобы я расплакалась от страха у тебя на груди? — В глубине души Леон нехотя признается себе, что был бы совсем не против такого расклада. Ада была права, он действительно не изменился. Чувствует себя всё таким же неоперенным птенцом рядом с ней, гораздо более уверенной и спокойной, нежели он запомнил годы назад, и ему отчаянно хотелось бы стать человеком, рядом с которым даже такая сильная личность, как она, могла бы расслабиться и обнажить слабину. Проницательно уловив согласие в его молчании, Ада смеется, сверкнув белоснежными зубами, и медленно отходит спиной к двери. — Как-нибудь в другой раз, Леон. Тебе нужно поторопиться в лабораторию, сейчас же. Будет очень неприятно, если до нашей следующей встречи ты не доживешь. — А ты куда пойдешь? — Леон и сам прекрасно понимает, что первым его приоритетом есть и будет спасение Эшли, вторым — избавление от плаги, но сейчас ему больше всего на свете не хотелось снова расставаться с Адой. — Не волнуйся, красавчик, еще увидимся. Ты мне должен сполна это компенсировать, запомни, — Она мимолётом указывает на свою шею, игриво подмигивает, резко разворачивается и покидает комнату, оставив осевшего на пол Леона наедине с широко распахнутыми глазами и бешено бьющимся сердцем вслушиваться в постепенно удаляющийся стук её каблуков. Теперь передышка нужна ему еще больше.