Слушай

       — Тебе следует держать Гленна подальше от железных дорог и заморских гостей, — сказала Джанет, помогая Элеанор облачиться в ночную сорочку. Тонкая, почти эфемерная ткань уже не могла служить достойным укрытием округлившемуся животу; Джанет знала, что у Элеанор не было ничего, кроме этого ребёнка и чар, грозивших стройными тенями в плохо освещённых углах дворца и в отражениях пыльных зеркал. И всё же она не могла позволить себе ни капли грубости при касании к нежной белой коже, пусть и знала, что лишь дар добрых соседей поддерживает в Элеанор исключительную красоту.        — Не только от дорог, — Элеанор улыбнулась мимолётно, но всё же не сдержав намёка на хмурость. Позволила она бы себе подобное упущение в обществе короля? Рэндалла? Гленна, пусть и когда он очарован?       Туманная магия обязывала: она знала и про рябину с вербеной, и про соль и молоко, она была уверена, что младший принц в её власти, что навеянные ей чары не дадут ему даже посмотреть в ненужную сторону — но знала она и об угрозе, что несло равнодушное железо. Железо, что сжимало холодом палец Джанет.        — Ещё немного, и всё это не будет иметь значения, моя Джанет.       Элеанор села перед зеркалом, и Джанет привычно потянулась руками к её волосам, щедро перевитым жемчужными нитями.       «Моя Джанет» — всего лишь лживая любезность, коими полны каменные стены, всего лишь диалект, по мастерству освоения которого определялось человеческое достоинство. И всё-таки пальцы дрогнули, укололись об шпильки, удерживавшие золотистую копну. Джанет не изменилась в лице, только лишний раз в мыслях пожурила себя за смену ненависти на жалость. Ей хотелось верить, что на жалость. Элеанор поймала её взгляд в отражении зеркала, и улыбка на уставшем от ноши лице наконец расцвела то ли самодовольством, то ли наивной надеждой.        — Он обещал, что скоро будет свадьба.       Он обещал, но не всем обещаниям стоит верить. Особенно полученным с поруки добрых соседей. Исполнят уговор, позволят поверить в превосходство над их хитростями, а сами встанут за спиной, невесомо поглаживая холодными пальцами слабеющие плечи в ожидании своей доли. Ведь не видят они в людях в сущности ничего, кроме мимолётного лихорадочного развлечения. Наслаждение превосходством — вот что их интересует, но не ради этого же ли Элеанор пошла на сделку?       Всё это хотела сказать Джанет, но вымолвила лишь:        — И тогда уговор будет исполнен?       Элеанор не изменилась в лице, но тени в отражении сгустились, поблёскивая внимательными глазами, и Джанет опустила взгляд, напоследок вновь скользнув им по лицу будущей королевны. Гнев ли то был, страх ли в потемневших глазах в отражении, но Джанет молча провела гребнем по золотистым волосам, стараясь не вслушиваться в давящую и шелестящую далёким шёпотом тишину. Она завороженно следила за шёлковыми переливами, и в груди её росла неминуемая тоска по чему-то, что она ещё даже не успела потерять.        — Позволь поведать тебе сказку, юная королевна, — наконец молвила она, и, не дожидаясь ответа, завела старинную историю, истоки которой волей времени или соседского вмешательства были потеряны задолго до рождения первых королей. Сказание о Фионне, сыне кузнеца, решившемся пойти на сделку с одним из рыцарей Ольхового короля ради спасения невесты, перебивало шёпот теней и увлекало будущую королевну: она терпеливо ждала, пока Джанет в борьбе с наступающей тьмой зажжёт новые свечи взамен догоревших и аккуратно укроет Элеанор, практически одинокую в своём знании и мелко подрагивающую от озноба, мягким покрывалом. Джанет осторожно положила ладони поверх покрывала, позволяя Элеанор вобрать в себя хоть немного тепла понимания, и продолжила.       Фионн был до последнего верен любви и выжидал момент возвращения со двора добрых соседей. Он был полон надежд. Рыцарь не мог преступить договор и отнять у Фионна время, он был обязан исцелить Этлин, и всё же…       Элеанор вдруг вцепилась в руки Джанет, бледная, напуганная, обозлённая – вероятно, на себя, а может и на Джанет, но в движении её совсем не было намерения причинить боль или напугать угрозами.        — Хватит уже! Я знаю, как заканчиваются такие сказки.       Джанет молча подняла взгляд и сжала ладони Элеанор в ответ. О, как же ей хотелось закричать в ответ, как же ей хотелось поведать без иносказаний всё, что она тогда думала, но шёпот тьмы становился всё ближе с каждой потерянной секундой.        — Страх перед финалом сказок превращает их в реальность, — поспешно вымолвила она и продолжила.       Рыцарь исцелил Этлин — добрые соседи дали Элеанор силы, чтобы очаровать принца. Фионн был уверен, что сможет сполна насладиться результатом сделки — Элеанор была готова продолжать свои и чужие мучения, надеясь на одной богине известно что.       Рыцарь под личиной Фионна наслал на деревню проклятие и лишил жизни множество невинных, оставив ответственность на плечах несчастного сына кузнеца. Элеанор же… что же грозило Элеанор и её ребёнку?       Резкий порыв ветра задул все свечи до единой, и Элеанор прижалась к Джанет, крепко вцепившись в её плечи: знала, каково прикосновение соседей с другой стороны, знала, как усердно душит тьма в последние дни перед Йолем, знала, что причудливые узоры льда на стекле, подсвечиваемом тускнеющим светом месяца, вовсе не просто игра воображения.       Джанет принялась зажигать потухшие свечи, но пальцы дрожали, как и сдавшаяся под гнётом сил, к которым сама же обратилась, Элеанор, и вместо пламени выходили только слабеющие всполохи, неспособные победить надвигающиеся тени. Джанет наконец смогла высечь искру, и одна-единственная трепещущая слабым пламенем свечка прогнала леденящий ужас.       Элеанор не отпустила, пока не были зажжены все свечи до единой, но и затем задержалась на пару мгновений, настороженно и испытывающе проведя пальцами по чужой руке, и Джанет наконец закончила историю.       В качестве ответной услуги дивный рыцарь попросил спасти Фионна от казни, а равно забрать его жизнь. Когда-то пышущий жизнью хитрый и умный сын кузнеца обратился красногрудым снегирём, и стенания его стали птичьими трелями, годными только для потехи добрых соседей.       Молчание наконец звенело пустотой, а не приближающимся шёпотом.        — Прекрасная сказка, но я знаю получше, — наконец вымолвила Элеанор, коснувшись ладонями лица Джанет. Как и прежде, она поймала её взгляд, вот только теперь Джанет не смогла опустить глаза: Элеанор осталась сосредоточием жизни, яркости, всего прекрасного, что только было в этом мире, а может, и во всех прочих мирах. Джанет смотрела в её голубые, как водная гладь затерянного в лесах озера, глаза, и прикосновение её казалось истинным благословением, ради которого не жаль было отдать всю себя.       Джанет знала, что это были лишь чары. Вероятно, те же, что привели младшего принца к ногам Элеанор. И всё же не чувствовала в себе даже намёка на желание им противиться. Элеанор сказала «слушай», но Джанет готова была слушать уже давно.       Побег сына одного лорда с красивой служанкой, рождение у них дочери, побег дурака-сынка от подурневшей от тяжёлой работы женщины и маленького ребёнка, договорная свадьба с негоцианткой, подброшенная вместе с перстнем девочка, отныне вынужденная расплачиваться за желание матери отхватить больше, чем ей было позволено… Джанет догадывалась, что будет дальше, и хотела помочь Элеанор, остановить, успокоить, не в силах наблюдать, как она задыхается от боли, ненависти и страха, но не могла шевельнуть и пальцем. Сквозь пелену чар Джанет видела ту же напуганную девушку, что прибежала к её дверям в Ночь Духов в поисках живого огня.       Элеанор сказала «слушай», хотя можно было и не говорить; кольцо из холодного железа жгло палец болью, но Джанет не сделала бы и шага назад, даже будь у неё такая возможность.       Девчонка выросла красавицей, и этого ей, порождённой простолюдинкой, простить уже не смогли. Канун Бельтайна принёс в их края королевича с его свитой, и она из последних сил добралась до капища, назло судьбе полагаясь на извращённые сказочные мечты о свадьбе с принцем. Она билась в танце, окропляя менгиры собственной кровью, и кликала помощь — иль беду — обещаниями всего, что она только могла дать, и даже больше. Жить ей оставалось недолго, и последние крупицы жизни она отдавала камню, надеясь, что её услышат. И её услышали. И танец её из призывного перешёл во влекущий, и в ночь Бельтайна она поймала в свои сети взбалмошного мальчишку, не знавшего ничего, кроме оскорбительных шуток и глупых затей, но всё это было не так важно: младший принц с затуманенными глазами теперь смотрел только на неё, что в ночь Бельтайна, что в королевском дворце, а злобная негоциантка со своими дочерьми погрузились в омут горькой зависти. Девчонка не стала мстить, нет, ей хватало ощущениях их страха.       Пусть в глазах Элеанор мелькнул недобрый огонёк, чары рассеялись, но Джанет осталась стоять на прежнем месте.        — И что же было упрошено взамен?        — Они не назвали цену. Да и их слово ещё не сдержано. Королевич возьмёт меня в жёны и останется рядом до моего последнего дня. Но день свадьбы ещё не наступил.       Элеанор отвела взгляд и отошла. Золотистые локоны упали вперёд, когда она сгорбилась, содрогаемая плохо скрываемым ужасом, и вдруг — замерла. Джанет подошла ближе и осторожно убрала прядь с лица королевны, силясь увидеть своими глазами то, что и так было очевидно.       Элеанор могла сколько угодно упиваться мыслями о чужой зависти и власти, которая вот-вот попадёт к ней в руки, но в глазах её был чистый страх перед тенями, внимательно наблюдающими из углов, перед каждым хоть немного резким колебанием пламени свечей, перед одиночеством, которое настигало её на каждом шагу и при каждой мысли.        — Моя милая Джанет, понимаешь ли ты, почему Фионн так быстро смирился с просьбой дивного рыцаря? — проговорила она голосом, больше похожим на глухой отзвук от падения камня на дно колодца. — Всяко ведь другая дорога, нежели смерть.       Элеанор склонила голову к ладони Джанет. Брошенное и никем не любимое дитя, считала ли она свою жизнь во дворце жизнью? Или для самой себя она умерла ещё там, на капище? Джанет не нашла в себе сил сказать и слова, только на этот раз сама поймала взгляд мутных от усталости голубых глаз и наконец позволила себе выразить лицом глубокое сожаление, без вежливой улыбки или нарочито недвижимых бровей. Железное кольцо жгло холодом не только её кожу, и не только ребёнок в животе Элеанор был напоминанием о неминуемом столкновении с добрыми соседями. Джанет показалось, что она снова слышит, как мелкие и острые зубы вгрызаются в яблоки, истекающие тёмной кровью, что она снова видит, как тонкие изящные пальцы обводят камни – то ли менгиры, то ли стены дворца.       Она как могла мягко поцеловала Элеанор в лоб, а затем в обе щеки. Пути назад не было ни у неё, осмелившейся ослушаться указа матери, ни у несчастной девушки, от отчаяния готовой залить алтари собственной кровью. Королевичи, одержимые железной дорогой и паровозами, могли сколько угодно презирать так называемые суеверия, отцы и матери могли сколько угодно пренебрегать неудобными дочерьми, выбор всегда оставался один: ждать и беречь момент, пока чёрные, окутанные дымкой пальцы не сомкнутся на шее.       Момент, где мягкие губы Элеанор почти невесомо коснулись поджатых от сожаления губ Джанет, а трепет пламени уже пугал не так, как прежде.        — Если ты хочешь знать, моя милая Джанет, — я ни о чём не жалею. Ни об одном мгновении. И не собираюсь.       Джанет молча обняла Элеанор. Больше она ничего не могла сделать. Только слушать.