пятьдесят оттенков

      пиджак безобидно красный, но у шуры в глазах всё равно отливает кроваво-алым. действие наркотиков, должно быть, не иначе, но он всё равно сглатывает и делает шаг назад под мишиным вопросительным взглядом.       глаза у него голубые теперь — обожавшему романы саше в детстве нравилось сравнивать их со спокойным морем больше, чем с безоблачным небом. выросший ленинград всё бы отдал за спокойное небо над головой, но отдавать было уже нечего — почти всё забрали силой.       всё закончилось, и мишины глаза не красные больше, но шура до сих пор помнит его безумный рубиновый взгляд.       у вас есть какие-то претензии к власти, товарищ невский?       миша его за плечи встряхивал огрубевшими руками, потерявшими любой аристократический лоск, а у ленинграда язык не поворачивался ответить честно. это и не имело значения — московский в такие моменты читал в его глазах только то, что хотелось его больному мозгу. только то, что он сам, властью ослеплённый, видеть желал.       твоя власть у меня всё забрала.       зато кровь у москвы на руках была отчётливо алой — шура смотрел на неё с уже поутихшим ужасом. его не пугала ни кровь, ни смерти; и пистолет в мишиных руках после бомбардировок ленинграда не пугал тоже.       больше всего пугало — действительно до дрожи — его безумство.       на красную баночку колы в мишиных руках шура смотрел уже с недоверчивым прищуром — буквы разбегались перед глазами из-за очередной принятой дозы, да и зрение всё ещё подводило. миша улыбался ему и протягивал вторую такую же. шуре становилось ещё тошнее.       а ещё у московского мундир был когда-то. тоже, чёрт бы его подрал, красный.       но этот оттенок саше весёлые балы подарил и чужую изящно протянутую в приглашении на танец ладонь. этот оттенок даже почти ассоциировался со счастьем в ледяные блокадные ночи, когда ему всё-таки снились сны. почти — он никогда не позволял себе забыть, во что миша превратился в итоге.       флаг союза такой радости, отнюдь, не приносил — только бесконечное горе. шура почти научился с ним жить; саша постарался закопать поглубже сразу же, как пришёл в себя.       но всё забывается.       или почти всё — забыть блокаду саша уже не сможет.       но ужасный пиджак московского изнашивается и отправляется на помойку ещё где-то в середине девяностых — он помнит плохо, запоминает только резко затопившее облегчение от того, что он больше не маячит перед глазами.       смывается кровь с мишиных рук. или саша просто хочет в это наивно поверить — так или иначе, столицы всегда заляпаны по локоть, расплачивающиеся за неверные решения — и чужие, и свои собственные.       иногда своим рассудком. но глаза у миши тоже не красные больше, и саша никогда не говорит ему, но московский сам понимает, откуда берётся любовь к по-детски глупой игре в гляделки.       и колу он больше почти не пьёт. так, иногда, когда раз в десятилетку что-то в голову стукнет. саша на это смотрит, головой качает вроде осуждающе, но в кои-то веки молчит.       время притупляет что угодно.       он задерживает взгляд на красной звезде на лацкане пиджака мишиного, окончательно из реальности выпавший, и кремлёвские звёзды вспоминает, рубином отсвечивающие. миша его в тридцатых чуть ли не за шиворот тащил на установку смотреть, а шура мелочно радовался, что почти ничего увидеть способен не был.       всё забывается — и двуглавые орлы, прежде занимающие их места, тоже теряются на страницах истории.       саша с уверенностью может сказать: он красный ненавидит. слишком много боли и разочарований, слишком много плохих ассоциаций. слишком многое он потерял, пока в его глазах алые отсветы отражались и рушился до основания привычный мир.       все эти оттенки будут ассоциироваться с кровью на мишиных руках ещё в ближайшее десятилетие — как минимум.       но саша в какой-то момент отпускает.       хочет поверить, что кровь миша больше не прольёт, и всё это наконец-то растворится в глубинах памяти так же, как растворились однажды дворцовые перевороты.       наивно.