осколки

      саша после революции долго в зеркало не смотрит — и незачем, и некогда. потом мельком отражение выцепляет       и вздрагивает.       этот человек на имперского сашу не похож — глаза у него хотя бы не красные. он не хочет никого расстреливать, но самую малость хочет придушить москву. на это даже внимание обращать бесполезно — давно стало постоянным спутником.       этот человек на имперского сашу не похож — и ему на несколько секунд кажется, что и империи-то никогда не было. может, он и был рождён здесь, в холодном союзе под коммунистическими лозунгами. может, и балов никаких не застал — так, воспалённое сознание выдумало в попытке от реальности сбежать.       может.       саша задерживается у зеркала чуть дольше в попытке вспомнить империю получше. вспоминает мундиры и тёплые мишины руки у себя на талии — и всё на этом.       этого недостаточно.       с этим, как и с революцией, приходится просто смириться.

***

      в конце сороковых на ногах он стоит еле-еле и от любых отражающих поверхностей держится подальше — раз уж у москвы в алых глазах сочувствие прорезается, то ему тем более на себя смотреть не стоит.       блокада со временем тоже замывается. чертовски медленно, неуверенно — но замывается. и холод теряется, и голод почти проходит. только панически страшно до сих пор без еды оказаться, но саша набивает шкафы запасами и старается убедить себя, что справится с этим. еду всегда можно добыть, если она в принципе есть в городе. если нет… ну, что-нибудь тоже найдётся, и он решает, что это утверждение проверять точно не хотел.       а пришлось.       саша волосы отросшие перехватывает резинкой и выглядывает в окно.       весна в москве в этот раз серая, будто он ленинградской безнадёги нахватался за время посещений. оно, может, так и есть — по мишиным глазам не поймёшь никогда, о чём он думает. они только темнеют немного, если он злится — простые факты саша усваивает быстро.       и старается не думать о том, что с мишей стало.       он не похож на второй ходячий скелет — это, наверное, должно обрадовать. только всегда есть «но».       саша не желает ему того, через что прошёл сам. боже, да он и самому худшему врагу этого не пожелает! но иногда всё-таки допускает мелочную мысль, что лучше бы москва под блокадой побыл, чем непонятно кем вернулся — с красными глазами, повышенным уровнем агрессии и привычкой угрожать всем вокруг.       саше за эти мысли стыдно. он отгоняет их так же упрямо, как испуг — этого человека он не знает. справедливо опасается и совсем не хочет попадать под горячую руку.       он и себя не знает, оказывается.       в зеркало заглядывает всё-таки однажды — страшно становится. не потому, что едва живым выглядит — потому, что не в силах признать, что это правда с ним случилось.       он разделяет свои периоды на «питер имперский» и «ленинград блокадный». думать становится проще, но немой вопрос из головы не девается.       а нынешний ленинград — он теперь какой?

***

      москва, вроде, и на себя похож становится. по крайней мере, уже не расстреливает всех подряд, и шура малодушно радуется, что союз его злоебучий распался.       даже если мише от этого хуёво будет — да и что? питеру весь век хуёво было и жилось под чужим названием, откровенно говоря, ещё хуже отметки «пиздец». смерть ленинграда он празднует особенно тщательно — потрясающая возможность снова забыть прошлое и стать кем-то новым.       в конце концов, у шуры есть то, чего у предыдущих не было. ясное понимание того, что всё это время он прятался в попытке от проблем сбежать, переложить их на кого-то другого — советский ленинград, например, проблемы имперского питера вообще не волновали.       шуру не волнуют проблемы их всех вместе взятых.       он от них бежит снова, но куда более осознанно. прекратить, может, и способен — разорвать этот порочный круг задачей трудной не кажется, под кайфом он и горы способен передвинуть немного влево.       не хочет только. всё дело, конечно, исключительно в этом.       в зеркало смотрит с молчаливой насмешкой, пока глаза подводит. посмотри, мол, во что ты превратился, дорогой имперский питер. клубный зал за бальный не сойдёт, а тебе и не надо уже, лишь бы чем посильнее закинуться.       хуёвое поведение. для столицы.       как же прекрасно, что шура ей никогда и не был.

***

      в двухтысячных в голове светлеет. страшно становится — страшнее, чем в блокаду.       её саша пытался пройти, сохранив себя. теперь он в зеркало смотрит и не понимает, какого себя ему нужно хранить.       в конце концов, все трое были теми ещё уёбками. на звание культурной столицы разве что имперский подошёл бы, но от него сашу самого тошнит.       его от них от всех тошнит.       он зеркало пледом завешивает и совсем не жалеет — всё равно колючий. не греет совсем.       спросить бы мишу, что с этим делать, но миша весь век прошедший забыл и с федерацией своей носится. счастливый. саша тоже забыл бы с радостью, даже колёсами увлекался — и к чему привело?       да ни к чему хорошему.       он был рождён как что-то хорошее, как город, предназначенный быть столицей. правда, вместе со статусом всю хорошесть и оставил.       больно было. обидно — тоже. но он прошёл через это, даже плюсы нашёл в своём положении. но это сейчас уже, когда революционные шрамы не болят и мише прострелить башку за романовых уже не хочется.       саша теперь старается искать плюсы во всём. правда хорошим старается стать — для себя, не для галочки.       но на своё отражение смотрит ещё разок, переступив через себя — и осознанием бьёт.       ни в одном из петербургов ничего хорошего не было.