светлое

      после жара резко приходит холод.       миша с трудом глаза открывает и от пепла отвернуть лицо не пытается — он на снег похож и будто тоже с неба. пересохшие губы еле облизывает, но лучше не становится, и попытка встать с непривычно ледяной земли проваливается тоже.       французскую нецензурщину издалека он разбирает с трудом, будто воды в уши налили. но разбирает — и усмехается, и губы трескаются до крови; только боль не приходит, с корнем выжженная и пеплом присыпанная.       отдать жизнь ради столицы — глупый конец.       миша смотрит на небо, затянутое то ли тучами, то ли дымом догорающих московских домов. думает, что, наверное, теперь понимает те города, которые отказывались защищать его, когда столицей ещё был он.       сейчас столица в петербурге. и он никогда не просил о защите.       наоборот, миша думает, что окажись здесь александр петрович — вмиг позабыл бы о своей неловкости и заявил, что сделает всё сам. московский не спросил бы даже, что именно — слышал мельком, насколько против саша был и как решительно требовал придумать что-нибудь, пару дней выиграть, но москву ни в коем случае не сдавать.       но приказ был подписан.       миша его там же, вместе с москвой, и сжёг.

***

      из пепла и дыма выныривать оказывается сложнее, чем из воды. жарко на этот раз, но боли он всё ещё не чувствует — только странное ощущение, что болеть уже нечему.       в этот раз матерятся на русском. по-военному крепко матерятся, грозятся всех тут немедленно по пыточным распихать и вздёрнуть, если они сейчас же не сделают хоть что-нибудь. миша в этом не до конца сломавшемся подростковом голосе сашу узнаёт-то с трудом и верит в это — с ещё большим.       медик ласково его императорскому высочеству отвечает, что они ничего сделать не в силах. и мише шмякает мокрую тряпку на лоб.       глаза открыть сил не находится, но сашу он знает, наверное, уже лучше, чем себя самого. и его нахмуренные брови представить получается до малейших деталей реалистично, даже слишком.       только саша больше по-детски капризно не хмурится. бросает холодно:       — генералы мне так же сказали. не приступите — присоединитесь к ним на виселице.       сашенька романов в детстве всегда говорил, что просто так людей не будет на смерть гнать. и сашенька романов действительно не стал бы.       а санкт-петербург, столица российской империи, может себе это позволить.

***

      к холодной руке миша тянется невольно, тихо охнув. пальцы со лба плавно соскальзывают на щёку, ласково заправляют разметавшиеся по подушке обгоревшие волосы за ухо и едва ощутимо касаются ожога влажной тряпкой.       она тоже холодная, наверное. с сашиными ладонями не сравнится всё равно — миша оттого и не чувствует.       но поймать пытается, сжимает слабо и позволяет саше пальцы осторожно переплести.       — зачем вы так с собой?       саша и не удивляется будто. поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони, к губам не подносит, разве что, но мише только этого сейчас и не хватало, чтобы окончательно почувствовать себя жалким.       он наконец-то глаза открывает и бессмысленно скользит взглядом по домашней рубахе на чужих плечах. и не отвечает.       а что тут скажешь?       миша умеет врать и изворачиваться, о, умеет лучше, чем кто-либо в зимнем дворце. но думать себе об этом не позволяет, из последних сил сжимает сашину ладонь и молчит.       саше ответ будто и не требуется. саша свободной рукой берёт тряпку и снова ожогов касается, и только в этот раз миша слабо чувствует запах каких-то трав.       значит, не до конца всё-таки бросили.       он усмехается, снова разрывая зажившие только корочки, и саша так же осторожно стирает выступившую кровь с его губ.       и обещает убеждённо:       — вы точно поправитесь. я вас так не оставлю.       миша ему не верит. но хочется до дрожи.

***

      время утекает и теряется в бесконечной темноте.       миша не чувствует себя живым; миша не чувствует вообще ничего, сливаясь с ней в одно целое, но очень хочет снова ощутить хотя бы холодную ладонь на коже.       и снова пусто.       не холодно, не жарко, не больно — никак совсем. страшно только. от одной-единственной мысли, что он всё-таки не вернётся.       успокаивать себя не пытается даже. да, он важный город. да, его наверняка восстановят. да, саша проживёт и без него, он умный мальчик, быстро учится — поддерживать связи с нужными людьми у него выходило явно лучше, чем считать столбиком. они все без него справятся — и от этого, правда, только хуже.       потому что тогда миша, получается, совсем никому не нужен. даже питеру с его слепым наивным обожанием.       он никогда не думал, что это может оказаться единственным, что у него останется.       но миша вглядывается в темноту и думает, что всё бы отдал сейчас, лишь бы обратно, в ненавистные раньше белые ночи.       а потом уже и боль приходит, и жар, и ледяная рука на лбу.       и тихий голос, настойчиво просящий потерпеть ещё немного.       миша потерпит. главное, что уже не темно.