III
12 марта 2023 г., 19:10
Звон в ушах постепенно затихал, следом мало-помалу начинал рассеиваться и туман перед глазами. Медленно, неописуемо медленно высокий писк, сверливший черепную коробку изнутри, сменялся гулкой тишиной, разбиваемой только странными, ритмичными звуками. Капли? Да, что-то капало на бетон под его ногами. Моргнуть и скосить глаза вниз получилось с огромным трудом, как будто глазные яблоки заело в глазницах. Черно-алая катана продолжением его руки слегка подрагивала в полуметре от пола. Алое на ней — кровь, она-то и капала с кончика меча, образуя на полу масляно блестящую лужу. Нет, не лужу. Весь пол, от одной стены до другой, был залит кровью. Пахло железом и вывернутыми наружу человеческими внутренностями (его давно не пугала собственная осведомленность в таких вопросах). От пола поднимался полупрозрачный пар — в доках стоял собачий холод, с моря тянуло северным морозом, и свежая кровь, словно болотные торфяные топи, грела ледяной воздух.
Катана в руках была не его. Он вырвал ее из чьих-то рук? У жертв ее лезвия, как фишки домино усыпавших пол, тела были иссечены длинными, глубокими ранами… или вовсе с плеч сняты головы. Рядом с его ногой валялась одна лицом в пол — и это было хорошо: он не хотел видеть пустые глаза мертвеца перед собой. Однако он не мог оторвать взгляда от влажных, вымоченных в крови черных волос, ровного среза шеи, торчащей из раны кости. Его слегка замутило, но он упрямо попытался вспомнить, как сделал это, как убил несчастного. Но ничего. Аффект, очевидно. В голове — один только белый туман.
Он вдруг почувствовал боль в руке и понял, что сжимает рукоять катаны так крепко, что кожа на ней — тоже пропитавшаяся кровью — почти режет ему ладонь. Он кое-как разжал одеревеневшие пальцы, и меч с влажным плеском упал в вязкую лужу у его ног. Этот звук заставил его содрогнуться всем телом.
Что случилось? Он никак не мог сообразить. Холод обжег оголившуюся внутреннюю сторону ладони, он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как они, испачканные алым, неверно скользят по коже.
— Эй, — оклик такой тихий, что поначалу кажется, ему просто почудилось.
Он обернулся, вглядываясь в тени, которые отбрасывали на пол большие металлические ящики, нагроможденные друг на друга у стены. Кровь добралась и туда — у самой кромки он разглядел в неярком свете ламп лаковые туфли и краешек задравшихся брюк, но дальше все пропадало в тени. Он неуклюже, будто заново учил ходить заклинившие ноги, сдвинулся с места. Глаз не сводя с заляпанных черными брызгами дорогих туфель. Чертовски знакомая обувь: слегка скругленные мыски, вышитые на коже вензеля, металлический отблеск начищенной поверхности, тонкие шнурки.
Он впился в них взглядом, насилу заставляя свой мозг думать, вспоминать, откуда ему эти туфли знакомы. Мучительно медленно. Но не останавливаясь. Он продолжал идти.
— Эй, — все как-то мимо его сознания. Кого пытаются дозваться? Его? Он шел, предпочитая не отвечать.
— Черт возьми, посмотри на меня сейчас же! Натаниэль! — на этот раз резкий голос врезался ему в череп, ввинтился ровно меж бровей, будто в мозг загнали раскаленное шило.
Зато он, кажется, смог узнать голос и осознать смысл сказанного. Мысли медленно заворочались в голове. Он остановился.
— Давай, смотри на меня. Я здесь. Я жив, — донеслось из темноты.
Он различил блеск черных глаз. Голос звучал хрипло, срывался. В нем слышалась какая-то неясная мука… Вспышка животного ужаса затопила его на какие-то доли секунды, а запах железа в тот же миг стал ярче, раскрылся кислыми средними нотами. Он сорвался на бег, рухнул на колени прямо в кровь, хватаясь слабыми руками за лацканы непоправимо испорченного пиджака. Ичиро. Ичиро смотрел на него напряженно и жестко.
Он видел отражение собственного испуга в его глазах.
— Натаниэль, это не страшно. Не паникуй, — не утешение и не просьба — приказ.
Это привело его в чувства, как хлесткая материна пощечина. Звон в ушах ушел, зрение прояснилось. Они живы. Ичиро жив.
Натаниэль подхватил его под мышки и поднял на ноги, позволив опереться на свое плечо. Сам он не был ранен, даже мышцы не ныли. Но он все еще цеплялся за Ичиро слишком сильно, и тот зашипел от боли, но голос его стал на порядок мягче:
— Тихо, тихо. Меня просто задело, помнишь?
Он помнит? Да, что-то такое было еще в самом начале. Выстрел, после которого мир превратился в мясорубку.
Он на пробу разлепил губы, до этого плотно сжатые. Язык и голос не поддавались, вышло только просипеть Ичиро на ухо:
— Насколько серьезно? Можешь идти?
— Могу, — кажется, тот хотел успокаивающе похлопать его по плечу, но не успел поднять руку, как тут же с тихим ругательством уронил ее обратно. — Черт, вывихнул, кажется.
Они медленно двинулись к выходу. В портовом ангаре по-прежнему стояло безмолвие, и шаги, должно быть, звучали просто оглушительно, но он этого не замечал. Ему чудилось, что он сам оглох. Эпизод просветления закончился, и мир перед глазами снова представал фрагментарно, отдельными кусками, вырванными зрением из реальности. Он смотрел только себе под ноги. Потеки крови, трупы, через которые надо было перешагивать, красивые туфли Ичиро и его кеды, серый бетон и края деревянных и металлических ящиков на пути. А еще были запахи: железо и что-то напоминающее пороховой дым, за ними — уже не так отчетливо — знакомый ненавязчивый одеколон и раны. Раны пахнут по-особенному, это не простая металлическая вонь от крови, это еще и боль, высокая температура и горячая кожа.
И страх. Подспудный, как радиоволнами, распространяющийся от Ичиро. Страх не за себя — за Натаниэля, сейчас уже бесполезный и беспочвенный — но неуправляемый. Натаниэль не понимал как, но с детства он умел улавливать чужие эмоции, а особенно сильные, казалось, почти мог осязать. В эту минуту страх жрал Ичиро Морияма с костями. Ему было очень больно, но все пошло не по его плану, и никакие взбесившиеся гормоны и сигналы мозга, пытающегося сохранить телу жизнь, не могли перекрыть его страха.
Мы выживем, рана поверхностная, все обойдется. Не. Паникуй. Натаниэль повторял это себе как мантру. Мир постепенно обретал цельность. Ему нужно было успокоить Ичиро. Это приоритет.
— Я в полном порядке, — сказал он, успокаивающе сжимая здоровый бок Ичиро. Тот, что по касательной задела пуля, был крепко прижат к боку Натаниэля — он чувствовал, как горячее влажное пятно пропитывает чужой пиджак и его свитшот (бомбер из мерча Лисов куда-то подевался).
— Знаю, — натужно выдохнул Ичиро. — Ты молодец.
Натаниэль до скрипа сжал челюсти. Лорд Морияма был хорошим бойцом, но опыта работы «в поле» у него было маловато. Натаниэль должен был защитить его. Он уже это сделал. Он убил их всех, всех, кто хотел причинить им вред. Оставалось только выбраться из проклятого бесконечного ангара. Увидь сейчас их кто-то стороны, этот человек не понял бы, кто кого тащит на себе: все силы Натаниэля уходили на то, чтобы не сойти с ума от бардака в голове самому и при этом держать шатающегося, как пьяный моряк на суше, Ичиро. Тот давил ему на плечо всем своим весом, но уверенно вел их по лабиринту из грузовых контейнеров и ящиков, тихо комнадуя: «Здесь направо, а дальше идем вдоль стены…» Ичиро выведет их, а Натаниэль будет поддерживать его, пока они не дойдут. Так они делали всегда.
Небо над безлюдными доками после тьмы ангара показалось ослепительным. Закат был яркий, как психоделический сон. Фуксия и фиолетовый, а выше — ярко-оранжевый и, наконец, синий. Холодный соленый воздух наполнял легкие, и голова кружилась после душных ароматов бойни.
Ичиро, тяжело опирающийся на него, смотрел на Гудзон, воды которого будто горели пожаром, отражая странное, необычное для конца ноября вечернее небо. На тонких бесцветных губах подрагивала слабая улыбка, а на белой рубашке под пиджаком расплывалось темное пятно. Они стояли молча и глядели, как плоское солнце плавно опускается за горизонт, загроможденный далекими высотками. Ветра не было. На асфальтированной площадке перед ангаром догорали, распространяя черный дым, все три их автомобиля.
Натаниэль вдруг вспомнил кое о чем:
— А где мое?..
— Ножи в чьих-то головах, очевидно, — Ичиро понял его с полуслова, — глоком ты разбил кому-то лицо, когда кончились патроны, и выбросил. Без понятия, откуда вдруг взялась катана. У кого-то из наших была?
— Наверное, — он отрешенно пожал плечами.
— Ясно.
— Их всех убили.
— Нас было девять, учитывая тебя и меня, против, как минимум, сорока, и нас разделили еще на подходе, ты же сам видел. Неизвестно, что с остальными, так что надо убираться. Телефон у тебя хоть остался?
Натаниэль сунул руку в задний карман джинсов и вытащил на удивление целый и ничем не заляпанный смартфон. Ичиро забрал его и быстро набрал какой-то номер. Ответили почти мгновенно. Ичиро дал несколько коротких указаний, нахмурился, слушая ответ собеседника, затем кивнул и сказал:
— Поторопитесь там. Врача не надо, нет, — и сбросил звонок.
— Как это не надо? — Натаниэль попытался отстраниться, чтобы заглянуть Ичиро в лицо, но спохватился, когда тот ойкнул от боли, и снова притерся к раненому боку.
— Сами справимся.
— Будь у меня такие же раны, ты бы уже бился в панике и просил меня не умирать.
Ичиро ухмыльнулся и бросил беззлобно:
— Иди к черту. Зашьешь?
— Конечно, — Натаниэль недовольно прикусил щеку изнутри, но кивнул. — Можно мне вернуться за ножами?
— Нет. Там приберутся и вернут тебе твои ножи, если захочешь, но сейчас ты останешься здесь со мной.
— Их же ты подарил… — ему вдруг захотелось немного обидеться. Все кончилось, они в порядке. Ножи хотелось забрать.
— Не надо туда возвращаться, ладно? — Ичиро чуть отодвинулся, чтобы удобнее было разговаривать и видеть друг друга. — С ними ничего не случится.
— Ладно, — вздохнул Натаниэль. — Скоро они там?
— Пара минут, плюс-минус.
— Много их еще, как думаешь?
— Несколько небольших групп. Почти все уже нейтрализованы, не переживай. Мои люди знают свое дело.
— Плохо знают, раз позволили им завести нас сюда и устроить этот кошмар. Тебя предали! Целая семья! И никто ничего не заметил!
Ичиро тихонько засмеялся, держась за бок. Солнце к этому моменту почти село, и последние яркие всполохи освещали его красивое, усталое лицо. С улыбкой он посмотрел Натаниэлю в глаза:
— Ты прав, но не до конца. Я давно знал о том, что готовится бунт, но мы не угадали со сроками. Я не ждал, что нас вот так незатейливо попытаются перехватить по пути домой, думал, есть еще примерно месяц в запасе: такие люди любят круглые символичные даты, знаешь.
— «Незатейливо», ну да, — фыркнул Натаниэль. — У них почти получилось, — добавил он зло и тихо.
— Но не получилось же. Ты меня спас.
Ичиро прижался носом к его виску, мимолетно мазнув губами по скуле. Натаниэлю хотелось прикрыть глаза и обнять его, оказаться уже дома, зализать раны и приготовиться успокаивать Ичиро, до которого по причине долбящего по мозгам адреналина и боли еще не дошло, что они сегодня действительно чуть не погибли, что Натаниэль превратил в мясную нарезку не меньше двадцати человек. Ичиро еще не переживает обо всем этом, но скоро начнет, а Натаниэль будет рядом и скажет, что все это ерунда, что важны только они, а с остальным Ичиро разберется. Они защищают друг друга, и пока это неизменно, все это — ерунда.
Но надо дождаться, пока за ними приедут, поэтому Натаниэль только легонько пихнул Ичиро плечом и проворчал:
— От меня несет, как от скотобойни, не липни.
Но Ичиро все равно целует еще раз, и Натаниэль чувствует его дрожащую улыбку на своей коже.
Их забрал из порта заместитель главы охраны: последнего сегодня убили. В доках началась уборка, и к утру здесь не останется ни следа на произошедшее, ни намека.
Небо стало темно-синим, они возвращались домой в сумерках. Наскоро перевязанная рана Ичиро почти перестала кровоточить, и это было вполне удовлетворительно.
Ичиро крепко держал ладонь Натаниэля в своей, боль в боку отошла на второй план, как и успевшее притупиться жжение в поставленном на место плече. Он чувствовал себя опустошенным и легким, но раздражение от того, как сегодня все обернулось, неприятным мутным маревом уже крутилось где-то в уголке сознания. Они ехали с игры, в которой Лисы одержали доставшуюся ценой больших усилий победу, и у них с Натом было всего три дня, чтобы провести их вместе, прежде чем тому пришлось бы возвращаться в Пальметто к команде. Он и так с трудом выбил себе эти несколько суток отдыха и поехал после игры не с Лисами в аэропорт, а с Ичиро домой.
Семье Морияма подчинялось несколько домов, Ичиро давно было известно, что одна из семей вздумала взбунтоваться против своего молодого Лорда. Но он просчитался. Не ждал, что именно сегодня по дороге домой их машина будет отрезана в вечерних нью-йоркских пробках от автомобилей охраны и окружена так, что водителю придется следовать чужим указаниям, везя их в портовый район на встречу со смертью. Все делалось в сто раз хуже из-за того, что с ним был Нат. Нат, который отказался остаться и ждать; Нат, которому этого и не позволили, нарочито почтительно, с издевательским поклоном открыв перед ним дверь машины; Нат, который ловким движением фокусника (или тренированного киллера) вытащил из-под сиденья пистолет и спрятал под кофтой; Нат, которого даже не стали обыскивать, и это обстоятельство получасом позже, возможно, стоило Ичиро жизни. Да, Нат немного не успел, и тот нетерпеливый горячий парень — кажется, даже ровесник Натаниэля — успел выстрелить в Ичиро на пол секунды раньше, чем Натаниэль спустил в него несколько пуль, убив на месте. Четыре почти одновременно прозвучавших выстрела — и в большом гулком ангаре развязалась бойня. В самом ее разгаре раздались взрывы — это снаружи взлетели на воздух три машины: в одной сюда приехали Ичиро с Натом и водитель, в других — охрана, остальные же оторвались от них еще в центре города.
Ичиро пытался вспомнить, о чем говорил ему тот молодой мужчина, возглавлявший предателей. На пару лет старше Лорда Морияма, и оттого чувствующий себя в своем праве, с татуировками на шее и лице, в черной кожаной куртке. Что-то о былом величии семьи, что-то о чести, что-то… Все путалось в голове. Все это было совершенно не важно, потому что единственное, чего Ичиро хотел с самого начала — это убить их всех, уничтожить, наказать за измену. И увести Ната. Ната, который их обоих и спас.
Сейчас Нат смотрел в окно автомобиля, на город, уплывающий в рассеченную ночными огнями тьму. Глаза прикрыты, вспышки света пеплом оседают на рыжих ресницах. Ичиро не мог на него наглядеться и все думал: «Как же я мог? Как?»
***
— Все-таки надо было позволить врачу приехать. Это было первое, что сказал Натаниэль спустя почти час после того, как они, измотанные, грязные и целые только на пятьдесят процентов, ввалились в тихую, темную прихожую. В полном молчании Натаниэль скинул обувь и чужой пиджак, снятый с кого-то из телохранителей, а потом встал на одно колено перед Ичиро, чтобы помочь ему стянуть туфли. Сам Ичиро смог только тяжело привалиться к стене и невесело фыркнуть, глядя сверху вниз на то, как Нат осторожно снимает ему обувь. — Не так хотел бы я видеть тебя на коленях перед собой, — он пытался глупо шутить, чтобы хоть как-то переключиться с вновь обострившейся боли. Нат только кинул на него хмурый взгляд исподлобья и поднялся на ноги. Затем потянул на себя, заставив снова навалиться на себя, и потащил в ванную. Там он усадил Ичиро на табурет, встал между его широко расставленных ног и принялся методично, одна за другой, расстегивать пуговицы насквозь пропитавшейся кровью рубашки. Все выглядело бы точь-в-точь как в каком-нибудь бульваром романчике, какие сотнями продаются меньше чем за доллар во множестве букинистических лавок Нью-Йорка, если бы не сосредоточенное, без намека даже на напускную веселость лицо Натаниэля. Его детство в доме Мясника и время, проведенное в экси под главенством Рико, навсегда вдолбили в него знание, что телесные раны — это серьезно. Не потому, что больно, и не потому, что может попасть инфекция, а потому что с ранами нельзя хорошо сражаться. А Нат всегда был готов к драке, всегда был готов защищаться. Чем быстрее и лучше заживет ранение Ичиро, тем меньше придется беспокоиться о том, что в случае чего тот не сможет достаточно эффективно за себя постоять. Так Нат рассуждал, Ичиро знал это, и думать об этом было больно. Когда с рубашкой было покончено, Нат взялся за наскоро обмотанный вокруг торса Ичиро бинт. Кровь почти остановилась, но ткань пришлось разрезать, засохшая бурая корочка с неприятным шелестом и жжением отходила от кожи. Вот тогда-то Нат и сказал: — Все-таки надо было позволить врачу приехать. Ичиро скосил глаза вниз, где на его груди, ребрах и животе пестрели красные разводы. — Все так плохо? — Внешне сильного воспаления не видно, но у тебя температура, а это нехорошо. И кровь останавливается медленно, — он рассматривал рану с таким видом, с каким обычно перечитывал не очень понятный параграф в учебнике по праву. — Как ты понял, что у меня температура? Нат закатил глаза: — Она всегда есть в таких случаях. И я держал тебя за руку всю дорогу. К тому же ты дрожишь. Он отошел к комоду, где стояла аптечка, какой позавидовал бы любой госпиталь, и небольшая холодильная камера с препаратами, требующими особых условий хранения. Достал бинты, антисептик, марлю, ампулу с антибиотиком, шприц, медицинскую нить и иглы в стерильных упаковках. — О Боже, — тихо пробормотал Ичиро. — Ты залечишь меня до смерти. — Кончай драматизировать, Ичиро Морияма, — фыркнул Нат. — Ты же знаешь, я лучшая медсестра в штате. Можешь пофантазировать об этом, если так тебе будет легче не дергаться и не мешать мне. Ичиро засмеялся — и охнул от боли. Бок горел. — Так все. Сиди тихо, пожалуйста, — попросил Нат, возвращаясь. Сначала он намочил полотенце и стер с лица и шеи Ичиро засохшую кровь — по большей части чужую. Затем тщательно отмыл от грязи свои руки, но, поглядев в зеркало над раковиной и скептически себя осмотрев, стянул через голову задубевший от высохшей крови свитшот, потом вымыл руки еще раз и наконец, взяв антисептик и марлю, принялся за Ичиро. Он работал в тишине, оставив «пациенту» участь пялиться в потолок и кусать губы, когда спирт жегся особенно неприятно. Пока Натаниэль умело очищал рану от грязи и крови, несколько раз обрабатывал ее и колол Ичиро антибиотики, тому хотелось провалиться в забытье, прикрыть глаза и окунуться в пустоту сознания, которая бывает там, только когда боль застилает все остальное. Но у него не выходило. Ичиро чувствовал, как сквозь туман и боль, его начинает грызть вина. О, эта вина была старой его знакомкой, и, боги свидетели, они уже сотню раз заводили этот разговор. Ичиро открыл глаза и тяжело вздохнул, когда Нат, от которого теперь за милю несло медицинским спиртом, подошел к нему с иглой в руках. Он тоже вздохнул, глядя Ичиро в глаза. Но скорее устало, как бы смиряясь с неизбежным. — Ну, говори, — сказал он, при этом аккуратно толкая Ичиро на стену за его спиной, чтобы откинулся и не мешал работать. — Только схватись за что-нибудь, вон, за раковину одной рукой и за стул второй. И не двигайся. Я тебя слушаю. — Я подверг тебя опасности, — сказал Ичиро, по-прежнему глядя на белый потолок ванной — ему не хотелось наблюдать, как Нат сшивает на нем кожу. — Я обещал, что буду тебя защищать, но сегодня… — Тебя самого чуть не грохнули, — проворчал Нат, сосредоточенно орудуя иголкой. — Я не сдержал своего обещания. И, видимо, я на это вообще не способен. — О, вот теперь я тебя узнаю. В доках тебя вся эта философия совсем не беспокоила. — Это адреналин виноват. — Знаю. С минуту они помолчали. — Нат? — Что такое? Потерпи, я почти все. — Прости меня. Натаниэль снова вздохнул. Еще более устало, чем в первый раз. И даже поднял голову, не закончив со швом. — Эй, посмотри на меня. Ичиро опустил подбородок. Какие же красивые у него глаза… Он настоящий? Может, меня все-таки убили? — Ичиро Морияма, будь со мной! Не спи, — голос Ната стал строже, красивые глаза заметались по лицу Ичиро, пытаясь понять, почему оно вдруг опустело, потеряв всякое осмысленное выражение. — Извини, извини. Я здесь. Просто устал. — Ладно, — не сразу, но Нат все же склонился обратно к его ране. — Слушай, мы уже много раз обсуждали это. Я хотел нормальной жизни, это правда, но и ты был прав тогда. Мы с рождения повязаны со всем этим дерьмом, и без тебя я не справлюсь со своими чертовыми призраками прошлого, не смогу излечиться, — он произнес это слово язвительно, явно кого-то цитируя. Потом вдруг нахмурился и мотнул головой: — Хотя нет. Я, наверное, мог бы справиться… но я этого и не хочу, понимаешь? Без тебя какой у всего будет смысл? Что еще у меня есть? Экси? На экси свет клином не сошелся, не для меня. Отец искалечил всю мою жизнь, с самого начала. Отец, Лорд Кенго, Рико, даже мама… Ты знаешь, что Лисам известно, кто я такой и через что я и Кевин прошли, но они... не понимают. Они тоже пережили многое, и они сильные, очень, я без конца поражаюсь, но меня они не понимают. И им не очень-то нравится, что я время от времени пропадаю, когда летаю в Нью-Йорк, хотя никто, конечно, об этом не говорит. Но они все, как один, полагают, что я могу идти дальше, могу строить свою жизнь на свободе, ха! До них не доходит, что я и так это делаю. Да, я никогда не стану «нормальным», как мне того, возможно, хотелось когда-то, но сейчас мне намного лучше. И думаю, что я даже… счастлив? — его голос дрогнул, а у Ичиро сжалось сердце. — И все потому, что я с тобой. Ты — самое неизменное в моей жизни, и я больше не стану врать себе и бегать от этого. Я просто выбрал. Тебя. Зная, что, возможно, время от времени придется рубить головы. И извиняться тебе здесь не за что, — деловито закончил он и с щелчком разрезал нитку. — Все. Осталось заклеить. Нат отвернулся, чтобы достать пластырь, но Ичиро поднял слабую руку и поймал его локоть. — Ты чего? — Я тоже счастлив, когда ты со мной. Нат не ответил, только закатил глаза, но Ичиро видел, как в строгом изгибе его губ спряталась улыбка. — Но… тебя это не беспокоит? — спросил Нат. — Ты убил сегодня столько людей. Ичиро почти ненавидел это в себе. Вся его жизнь прошла среди смерти, он сам был олицетворением ее для очень и очень многих, но пресловутая мораль «нормального» мира по неведомой причине преследовала его, преследовала с самого начала. Убивать было необходимо для выживания: Ичиро как никто знал, что на самом деле положение его шатко, и только страх и благоговение перед силой имени Морияма могли удержать его на вершине. Теперь его попытались предать, и всех до единого, каждую шестерку его империи, ждала расправа: после сегодняшнего придется закручивать гайки, а значит, скоро будет больше смертей, больше страха. Имел ли он, Ичиро, право забирать жизнь? Какой наивный вопрос. Не имел. Имело ли это какое-то значение? Верно, не имело. В детстве убийство казалось чем-то грязным, страшным, эпатажным, почти сценическим — такова была политика его отца: дай тому волю, и они были бы славны средневековыми показательными казнями. А с возрастом Ичиро в самом деле стал задумываться о морали — и чуть не сошел с ума. Но в критический момент он убивал, не думая. Тело делало все само, и разум был с телом согласен. Никто не смеет причинить ему вред, никто не смеет подорвать его авторитет. Слова, намертво вбитые в голову отцом. Никто не смеет причинить боль Натаниэлю. Мысль, которую он взрастил в себе сам. Однако Натаниэль мог и сам за себя постоять. Сегодня он доказал это снова. А Ичиро не справился — его хватило только на три или четыре трупа, прежде чем запоздалый приступ болевого шока ослепил его. В себя Ичиро пришел, когда все уже закончилось, а расплывающийся силуэт Натаниэля возвышался над горой мертвых тел, как сказочный великан над полем брани, страшный и недосягаемый. Натаниэль убивал ради него, и это мучило. Нат отвел взгляд и мягко высвободился из его руки, потом вскрыл упаковку с пластырем и подошел обратно к Ичиро, чтобы заклеить зашитую рану. Его сильные пальцы, способные ломать шеи, бережно огладили края пластыря, прижимая к коже, чтобы хорошо держалось. А затем он встал перед Ичиро на колено уже во второй раз за вечер и взял его руки в свои. Огладил запястья, сжал крепко, но не причиняя боли, и поднял взгляд. — Все, кого мне пришлось сегодня убить — тоже убийцы. И мы бы не сидели сейчас здесь, если бы не сражались. Мне плевать на них, Ичиро. Мне плевать, были ли у них семьи или гребаные мечты, слышишь? Мне плевать, чем они там руководствовались, когда попытались напасть на тебя. Они хотели нам смерти, и мы постояли за себя. Не я пришел к ним, собираясь убить, а они пришли ко мне, к нам, и я ответил. И я жив. И ты тоже. А они все мертвы, — он смотрел на Ичиро серьезными, строгими, невыносимо голубыми глазами. Он не врал, не говорил чего-то, что могло бы просто успокоить Ичиро, он не хвалился и не гордился, а просто говорил как есть. И все же… Ичиро закусил губу, пытаясь облечь свои тяжелые, разрозненные мысли в слова: — Не говори так, будто тебе на все плевать. Ты не любишь убивать. — Нет, — согласился Натаниэль, — я не чертов маньяк. Но я не буду строить из себя святого, если мне угрожают. Я еще хочу пожить. И ты, кстати, тоже, так что перестань пилить себя, — на этом он встал, не отпуская рук Ичиро. — Мы защищаем друг друга, ты сам это сказал, — он улыбнулся и поцеловал тыльную сторону его ладони, а потом поднял Ичиро с табурета, подтягивая к себе. — Ладно, — сдался Ичиро, — хорошо. Не пилю. Но… — он замер, когда еще одна важная мысль вдруг нагнала его отключающийся от усталости разум. — Что еще? — спросил Нат. Он уже успел незаметно уложить одну ладонь на здоровый бок Ичиро, а вторую переместить ему на спину. Взгляд у него был почти сонный. Они оба так вымотались… — Нет, ничего, — Ичиро качнул головой. Так или иначе они вернутся к этому. — Пойдем спать, — он погладил Ната по щеке, красной от засохшей крови. — Ты же точно не ранен? — Точно. Пойдем, доведу тебя до кровати. Они доплелись до спальни. Ичиро со вздохом облегчения неуклюже опустился на расправленную Натом постель. — Я схожу в душ и вернусь через десять минут, — шепнул Нат и, быстро клюнув Ичиро в лоб, ушел обратно в ванную. Он вошел в комнату, как и обещал, ровно десять минут спустя, принеся с собой из душа ароматы мыла и чистоты. Ичиро тоже страшно хотелось помыться, но он уже почти не мог двигаться от усталости, а значит, ванну придется отложить. Они заснули почти одновременно.***
Натаниэля догнало к вечеру следующего дня. Они проспали до обеда, но оба чувствовали себя еще слишком уставшими, чтобы занимать себя чем-то или даже разговаривать. Натаниэль помог Ичиро помыться, сменил ему пластырь и довольно улыбнулся, обнаружив, что швы выглядят хорошо. На кухне в холодильнике нашлось несколько контейнеров с готовой едой: утром, пока они спали, приходил повар. Другой прислуги в доме не было, потому что вчера Ичиро велел отпустить всех на внеочередной выходной, и повсюду стояла восхитительная тишина. Было что-то приятное в том, чтобы вдвоем в комфортном молчании возиться с тарелками и приборами, заваривать чай, искать по всем ящикам чашки, потому что Ичиро на своей кухне почти не бывал, а Нат, которому хоть и не нравилось есть в столовой, в его доме толком не жил из-за учебы и экси. После позднего ланча они вернулись в постель. Ичиро клонило в сон от потери крови, лекарств и сытости, а Натаниэлю просто хотелось побыть с ним, но и засыпал он всегда на удивление легко. Не только дома в безопасности, но вообще где угодно, как будто не высыпался всю жизнь и в последнее время наверстывает. Но спал очень чутко. Как и сам Ичиро. Он проснулся от того, что рядом слышалось заполошное дыхание и шуршали простыни. В спальне было совсем темно, видимо, они проспали до самого вечера. Ичиро повернул голову. Нат лежал на спине, вцепившись в одеяло на груди, и широко распахнутыми глазами, не моргая, смотрел в потолок. Дышал он тяжело, рвано. — Эй, — Ичиро потянулся к нему, но остановился, когда между его ладонью и плечом Ната осталась пара сантиметров, потом позвал его снова: — Нат, ты со мной. Все хорошо. Слышишь меня? Нат моргнул, его напряженные плечи опустились, дыхание стало медленнее — он насильно успокаивал его, возвращая себе контроль. Только после этого Ичиро крепко сжал его плечо, ненавязчиво растирая пальцами окаменевшие мышцы. — Скажи мне, — попросил он. Нат посмотрел на него задумчиво. Затем перехватил руку на своем плече и переплел их пальцы.***
Грохот. Отовсюду сразу. Или только в его голове? Вокруг непроницаемый мрак, но непрекращающийся шум так и долбит по барабанным перепонкам. Он в эпицентре взрыва, но почему так темно? Удары откуда-то сверху. Это земля падает на крышку гроба, он видит ее обратную сторону, обитую мягкой тканью. Красной, как кровь. Его закопали заживо? Нет нет нет нет нет… Выпустите меня! Он орет, горло дерет от боли. По пищеводу стекает вниз кровь, красная, густая, кровь повсюду. Перед глазами его собственное лоснящееся, алое, гигантское сердце отчаянно и тяжело бьется, колоколом на башне. Это обратный отсчет, три-два-один — и граната взорвется, разнеся его сердце на куски, и башня рухнет в пустоту. Он пытается двинуться, ударить ватными ладонями по бархатной обивке гроба, и они проходят насквозь, будто через туман. Грохот все громче. В его безвольных руках меч исполинских размеров, он едва может поднять его, валится вперед под неподъемным весом, и лезвие разрубает тысячи кричащих голов напополам. Из черных глазниц льются реки крови. Он летит куда-то вниз, кричащие головы затягивают его, как зыбучие пески. Он задыхается во тьме, во тьме, во тьме… «Проснись!» — кричит ему голос мамы. Натаниэль понял, что лежит под одеялом. Вокруг стоял сумрак. Он почувствовал, как Ичиро поднял голову со своей подушки, услышал, как тот позвал его по имени. Теплая рука на плече окончательно привела его в чувства. Он неслышно выдохнул через рот и спросил: — Помнишь, я вчера сказал, что я не маньяк? Что убивать приходится? Остатки кошмара легко сложились в мысль, а мысль — в слова, но спросонья его голос звучал сухо, как скребущий по доске мел. Будто он боялся. Это не так. Натаниэль сглотнул и снова уставился в потолок. — Помню, — краем глаза он увидел, как Ичиро выжидательно склонил голову к плечу. — Это правда. И мне, правда, плевать на них, на всех, кого я убил. Так было нужно. — Но? — Но все это иногда так похоже на отца. То есть на то, как хорошо он умел убивать. Во сне я будто становлюсь им.. Нет, я вынужден. Не хочу, но не могу сопротивляться. Натаниэль пересилил себя и снова посмотрел на Ичиро. Тот показался ему задумчивым, но не удивленным. Ответил он не сразу: — Ты не Мясник. Ты знаешь это. И тебе лишь приснился сон, который поднял на поверхность твои страхи. — Но это было так реалистично! — Натаниэль даже сел на постели, раздраженно спихивая одеяло к ногам. Собственное тело казалось ему грязным и липким. — Я же не стану таким, как он, нет? Ичиро поджал губы, потом вдруг бросил взгляд куда-то в сторону окна и, с трудом привстав на постели, включил лампу на прикроватной тумбе. Спальня озарилась приятным оранжевым светом. Ичиро позвал его: — Иди сюда. Сядь ближе. Еще не понимая, что он задумал, Натаниэль перебрался на сторону Ичиро, который, слегка морщась, подсел к нему сбоку, обвив одной рукой за пояс. Их бедра и плечи соприкасались сквозь слои домашней одежды и постельного белья, отчего становилось немного жарко, но отстраняться Натаниэлю не хотелось. Физическое подтверждение реальности происходящего успокаивало. — Смотри, — Ичиро указал подбородком вперед. Натаниэль послушался и понял, куда тот смотрел минуту назад. Рядом с окном, в углу комнаты стояло ростовое зеркало. Сейчас в нем отражались они вдвоем в ворохе одеял, изголовье кровати и серые обои, подсвеченные теплой лампой. — Что ты видишь? — тихо прошептал ему на ухо Ичиро. Натаниэль видел их вместе. Ичиро, нездорово бледный, непривычно взъерошенный, вроде бы совсем молодой, но на деле возраст его определить было довольно трудно. Даже сам Натаниэль иногда забывал, сколько ему лет. Пижамная рубашка застегнута не до конца и чуть съезжает в сторону, обнажая бледную от недостатка солнца кожу, подбородком он почти опирается на плечо Натаниэля, а еще едва заметно улыбается — потому что рассматривает в эту минуту его самого. Влюбленный дурак. Натаниэль и сам невольно улыбнулся. И тут же поймал это свое движение в зеркале. Он выглядел… обычно. Вьющиеся каштаново-рыжие волосы торчат во все стороны — но его устраивало, и стричься не хотелось. Круги под глазами, видимые даже с нескольких метров (а, может, это виновато его стопроцентное зрение). Глаза… Странные. Отцовские. Они слегка меняют оттенок в зависимости от освещения, но всегда, всегда кажутся Натаниэлю пустыми и плоскими, как два куска синего льда. — С возрастом я все больше на него похожу, — решил он. Ичиро с сомнением прищурился: — Ты красивее. Из-за Мэри. — Ты так думаешь? — Конечно. Ты легкий и гибкий, но сильный, как она. Ты так же поджимаешь губы, — он поднял руку и невесомо провел кончиком пальца по его нижней губе, — но вообще это редкость, потому что, как и она, ты очень хорошо контролируешь свои эмоции. Ты идеально ровно держишь спину, — он скользнул другой рукой вниз по его позвоночнику, слегка приподнял кофту и огладил горячую кожу, — и походка у тебя не как у спортсменов, не как у Дэя, а гораздо легче. Только так держалась и Мэри, — прохладная ладонь проникла выше под ткань пижамы, касаясь ребер, лопаток, легко пересчитывая позвонки один за другим. — Она и убивала так же, — заметил Натаниэль. — О, черт! — в полный голос воскликнул Ичиро, его рука исчезла со спины Натаниэля. Тот засмеялся: — Прости. Ичиро ткнулся лбом ему в плечо и прижался крепко-крепко, насколько позволяла рана на боку. Натаниэль с нежностью потерся виском о мягкие волосы на его затылке. — Но это далеко не все, в чем ты на нее похож, — сказал Ичиро, не поднимая головы. — И в чем же еще? Ичиро завозился, сел к нему еще ближе, хотя казалось, что между их телами и так не оставалось свободного пространства, затем снова посмотрел в зеркало. Натаниэль последовал его примеру. — Твоя мама защищала тебя больше всех. Она научила тебя драться, и убивать научила тоже она, но Мэри сделала это не потому, что хотела вырастить из тебя свою копию, как собирался сделать Натан, а потому что понимала, в каком мире тебе предстоит жить. И посмотри, все ее труды окупились. Признаться, одно время я искренне считал, что без моего покровительства ты не справишься, но потом понял, что в критической ситуации ты один стоишь десятка моих головорезов. Но со мной, конечно, безопаснее. Вчера было исключение, — быстро добавил он, вызвав у Натаниэля ехидную ухмылку. — И с тобой я собираюсь остаться, — доверительно сообщил Натаниэль, выворачиваясь в руках Ичиро и обнимая — бережно, чтобы случайно не причинить боли. — Давай спать, а? — спросил Ичиро через некоторое время, когда понял, что вот-вот заснет, сидя в неудобной позе и сложив голову Нату на плечо. — Тебе нужно принять антибиотики. Потом можно спать.***
На следующее утро к ним вернулись силы, но желание лениться, в обычное время ни для кого из них не привычное, никуда не делось. После такого же, как вчера, молчаливого и долгого завтрака они перебрались в гостиную и занимались каждый своими делами. Оба при этом следовали давней привычке ненавязчиво присутствовать в личном пространстве друг друга. Они устроились по разные стороны дивана: у Ичиро ныло все тело, поэтому он, прихватив книгу, растянулся во весь свой немалый рост, подсунул под голову подушку, а ноги сложил на колени Натаниэлю, а тот водрузил на них стопку тонких подушек и ноутбук — он смотрел запись старого матча команды, против которой Лисам предстояло играть через неделю. Натаниэлю нравилось так проводить время. Со стороны их отношения, наверное, кому угодно показались бы скучными, странными для двух молодых парней, лишенными обычных человеческих страстей: им чаще было достаточно просто быть наедине, и такие редкие, короткие дни подпитывали их силами для того, чтобы пережить скорую разлуку. Но у них было все то же, что есть у любой другой пары. Ночные телефонные разговоры через всю страну или даже целый земной шар. Свидания. Редко и, как правило, с толпой охраны за спиной, но однажды Натаниэль похитил Ичиро из-под надзора телохранителей, и они до утра гуляли, собирая все попадающиеся на пути бары и клубы. Близость. Поначалу было сложно — не из-за стеснения (Ичиро не мог пожаловаться на отсутствие опыта, а Натаниэль относился к человеческому телу скорее как к инструменту, в котором по определению не может быть ничего постыдного или неправильного), но из-за того, что отношения их закрутились стремительно, а развивались медленно. После похищения Натаниэля Лолой они признались в своих чувствах, но что было делать дальше? Всю жизнь, с самого детства, они неизменно стремились друг к другу, преодолевая сопротивление обстоятельств, но тех крох, тех жалких часов, проведенных вместе за много лет, было мало. И даже после того, как они во всем признались друг другу, остаться буквально «вместе» было невозможно: у них были обязанности, работа, экси, поездки за океан, учеба, снова экси… Они долго шли друг другу навстречу, изучали заново во всем. Ичиро, снова и снова потрясаемый тем, сколько он может чувствовать рядом с Натаниэлем, и сам Нат, который не знал прикосновений кроме тех, что причиняют боль. Они открывали друг друга, как ученые-астронавты, впервые в истории ступая на их поверхность, открывают планеты, за которыми годами наблюдали в телескопы. Ссоры и недопонимания. Особенно в первое время. Ичиро пришлось работать над своей гиперопекой, потому что Натаниэль не чувствовал себя нуждающимся в поддержке и принимал в штыки любую заботу. Но постепенно Натаниэль научился просить о помощи — не только когда нужно было найти хорошего реаниматолога, но и выслушать, дать совет или просто полежать рядом в тишине до рассвета. Ичиро, затолкав поглубже гордость, учился уважать его границы. Никто и никогда не нарушал его собственных, и он чувствовал себя глупым ребенком, только к двадцати с лишним годам осознав, что у окружающих его людей эти границы тоже есть. Это случилось, когда Натаниэль прочно обосновался в его жизни. Всю жизнь не имевший никаких прав на личную свободу, он знал ей цену, как никто другой. Он учил этому Ичиро. Но когда конфликт оказывался исчерпан, они больше никогда к нему не возвращались. Потому что оба были до конца откровенны и оба хотели сохранить, что имели. В противном случае, все это было бы глупой, бесполезной тратой времени. Это правило работало почти всегда, но если случалось что-то из ряда вон, как, например, позавчера, выдержка обоих давала трещины, и тогда они немного разговаривали. Я не откажусь от тебя. Не откажусь. Но больше всего они молчат. Где бы они ни находились, чем бы ни занимались. Их не занимает пустая болтовня о чувствах, как у всех «нормальных», как выразился Натаниэль, людей. Они упорно держатся друг за друга в тишине, и только по этой причине все еще идут вперед. Жизнь ради жизни, ценность самого по себе существования, пока они оба живы и пока они вместе. Теперь, спустя два года — когда между ними не осталось недомолвок и детских обид, Ичиро кажется, что они провели вдвоем вечность. Он думает, что у нормальных людей так не работает. Нормальным людям, наверное, нужно говорить друг с другом, слушать, сомневаться, беситься, не спать ночами, снова слушать и говорить — и так без конца, до самой смерти. Они же давно обо всем важном друг другу сказали. Будто заключили политический договор, и тот оставался в силе, пока одна из сторон не изъявит желание его расторгнуть. Ни одна из сторон того не желала. Наверное, они были максималистами, были слишком юными и чересчур в себе уверенными. Так решил бы любой нормальный человек. Ичиро было на такие домыслы просто плевать. Он неизмеримо ценил доверие Натаниэля и легко платил ему своим. Они всегда могли подставить друг другу спину и знали, что в нее не прилетит нож. Преданность между ними была безоговорочной, и она стоила всего остального. Постоянной, ставшей привычкой, бдительности, которую не вытравить ничем. Кошмаров, панических атак, плохих и очень плохих дней, когда Ичиро то обнаруживал на полу в ванной окровавленные осколки зеркала и орущего от ужаса Ната, который в своем отражении увидел Мясника, то сидел, абсолютно беспомощный, в темной спальне и часами смотрел на пустое лицо Ната. Натаниэль всегда был рядом: ложился на свою половину кровати, беря Ичиро за руку, когда чувствовал, что тот вымотан или нехорошо взбудоражен рабочими неприятностями; приходил к Ичиро сам, когда понимал, что вот-вот соскользнет в удушающую темноту паники, клал голову на колени, утыкаясь лицом Ичиро в живот и держась побелевшими от напряжения пальцами за край свитера, или позволял вытащить себя, еще немного дрожащего, из душа, куда его затолкали прямо в одежде, чтобы потом завернуть в плед, обхватить руками и посидеть так несколько минут, пока самого Ичиро не перестанет внутренне перетряхивать от беспокойства и облегчения. Ичиро считал себя человеком, пусть и во многом прихотливым, но достаточно хладнокровным, однако когда дело касалось Ната, приходилось собирать в кулак весь свой характер, чтобы оставаться достойным его. Видит бог, Ичиро был слаб. Прав был отец. Но ради Ната он гнал свои страхи и паранойю. А Нат видел его насквозь, понимал, как Ичиро бесится и волнуется, но не пытался ничего скрывать ради его иллюзорного спокойствия. «Мы можем выжить, только говоря правду. Теперь я понял, зачем это нужно». Было больно слышать эти слова. Совсем юный, вчерашний мальчик, Нат смотрел на жизнь как на поле битвы, но, черт возьми, по каким-то причинам он хотел эту битву пережить. Так, они сообщали друг другу новости своей жизни, описывали чудовищ из беспокойных снов, жаловались, что ноет старый перелом перед дождем, пересказывали по памяти прочитанные недавно книги, единодушно ругали ужин из трех блюд, который однажды затеяли готовить сами и не преуспели — но все это коротко, редко, почти всегда на ходу, «такие вот дела, подумал, ты захочешь узнать». А вот их глаза, обнаженные только наедине, их руки, тянущиеся к спрятанному под одеждой оружию при любом намеке на опасность, их почти формальные поцелуи в щеки и лоб перед сном, ровное биение их сердец, когда они рядом — говорили гораздо, гораздо больше... В окошке «блокнот» на экране ноутбука было уже около двух тысяч символов, и Натаниэль собирался взяться за видеозапись уже третьей игры, когда Ичиро, захлопнув книгу, вдруг спросил: — Что ты хочешь на день рождения? Натаниэль поставил видео на паузу. — На день рождения? Даже не на Рождество? — Подарок на Рождество я уже придумал, — отмахнулся Ичиро. — Правда? Натаниэль отложил ноутбук и заинтересованно развернулся к нему всем телом. Для этого пришлось скинуть с колен подушки и ноги Ичиро. Тот уже хотел возмутиться, но Натаниэль ловко поймал готовую шутливо лягнуть его ногу за лодыжку, а потом с видом кота, устраивающегося на ночлег, сложил ноги Ичиро по обе стороны от себя, а сам вытянулся и удобно улегся между ними, устроив подбородок у Ичиро на животе (достаточно далеко от того места, где топорщился под тонкой кофтой пластырь). К счастью, диван позволял устроиться вдвоем так, чтобы все их конечности без труда на нем помещались. Ичиро не стал лишать себя возможности воспользоваться случаем и запустил пальцы в лохматые, кажется, не видевшие расчески дня два, волосы Натаниэля. Тот прикрыл глаза, подставляясь под ласку. — Ага. Но это сюрприз. Так что с днем рождения? — Не люблю сюрпризы, — не открывая глаз, проговорил Нат. — Но не мои. — Не твои, — легко согласился он, тая от того, как пальцы Ичиро мягко расчесывают ему волосы и массируют затылок и виски, слегка задевая кожу ногтями. От его прикосновений все тело покрывалось мурашками. — Эй, только не засыпай! Это твой двадцать первый день рождения. Полное совершеннолетие. Я хочу сделать хороший подарок. Натаниэль тяжко вздохнул и нехотя открыл глаза. Ичиро наблюдал за ним со снисходительной ухмылкой. — Не могу ничего придумать, — сказал он после недолгого раздумья. — Может, мы могли бы съездить к маме? Я давно не был на кладбище. Ичиро перестал улыбаться. Расслабленность как рукой сняло. Но он сумел быстро взять себя в руки: — Да… да, конечно, мы съездим, если ты хочешь… но ты уверен, что это подарок? Мы могли бы поехать к ней хоть сейчас. Натаниэль покачал головой: — Да нет. Просто, как ты и сказал, мне будет двадцать один. Хочется, чтобы мама знала, что я до них дожил, — невесело улыбнулся он. — Она и так знает, я уверен, — ладонь Ичиро переместилась ниже, и он мягко подхватил Натаниэля за подбородок, подушечка большого пальца огладила линию челюсти с чуть пробивающейся мягкой щетиной. — Но, конечно, мы съездим к ней, если ты так хочешь. — Спасибо, этого подарка мне достаточно, — Натаниэль вновь прикрыл глаза и потерся щекой о ладонь Ичиро. — Знаешь, ей бы это не понравилось. Ну, мы. Ичиро не смог не рассмеяться: — Точно. Она бы убила меня. — А меня после. Мокрого места бы не оставила. — Точно. Ты сделал ровно то, чего она никогда не хотела. Забрался в самое сердце Морияма. Натаниэль не засмеялся. В гостиной вообще вдруг повисла тишина. — Хочешь сказать, в твое сердце? — с хитринкой во взгляде поинтересовался Нат, приподнимаясь на локтях. От того, как прозвучал его вопрос, у Ичиро вся кровь оттекла от мозга и устремилась вниз. Их поза вдруг стала выглядеть какой-то уж слишком компрометирующей. — Я этого не имел в виду, — Ичиро облизнул пересохшие губы, — но ты прав. В моем сердце ты обосновался прочно. — Вот как, — взгляд Ната стал азартным. Он переместился выше, нависнув над Ичиро. — Так ты в меня влюблен? Ичиро закатил глаза: — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Как безыскусно он делал это. Как легко. Но и объяснимо — это было самой элементарной правдой между ними. Натаниэль склонился к нему и поцеловал, не раскрывая губ. Он двигался нарочито медленно, мучительно неспешно. Ичиро едва сдержал стон недовольства, когда Натаниэль от него отстранился. — Но ты же влюбился однажды? — с любопытством, которое совсем не вязалось с общим настроением ситуации, спросил он. Ичиро вздохнул, падая затылком обратно на подушку. Момент упущен, придется отвечать. Подумав немного, он сказал: — Не знаю. Просто с самого начала хотел тебя защищать. Ты был вроде как… тайной? В моем положении секретов особенно не сохранишь, но с тобой получилось. — Так ты вообще в меня влюблен или нет? Или я до сих пор просто твой маленький секрет? Ичиро улыбнулся. — Я влюблен. Доволен? — Ты покраснел, — с жутко самодовольным видом прошептал Нат. — Глупости. Люди из семьи Морияма не краснеют. Нат как-то подозрительно хмыкнул на это, но Ичиро решил не обижаться. — Ну а ты? — Если честно, я тоже не знаю, — Нат пожал плечами. — Просто однажды почувствовал себя с тобой безопасно. Хоть ты и строил из себя невесть что. И вообще, ты наивный, как ребенок. — Я не наивный, просто у меня к тебе слабость. — Отпирайся давай, ага. Нат замолчал, но Ичиро видел, что разговор еще не окончен. И точно: через некоторое время Натаниэль отсел на свой край дивана и, подняв с пола одну из упавших подушек, схватился за нее, как ребенок за любимую игрушку: — Я любил… люблю маму. Она не могла спасти меня от отца, но только с ней, несмотря на эти ее тренировки, несмотря на то, что даже обнимала она меня так, что больно было, и штопала меня совсем не ласково, с ней я был в безопасности. Не когда отец бил ее и выкручивал руки, не когда запирал ее и просто вырубал, чтобы не мешалась, но наедине, когда она учила меня или спала со мной в моей спальне, когда отца не было дома, — с каждым словом ком в горле, казалось, становился все больше, но Натаниэль упорно продолжал говорить. — И каждый раз, когда отец заканчивал со мной, приходила мама и приводила меня в порядок. Это большее, что она могла сделать, но, как ни странно, я чувствовал себя в безопасности, — он поднял на Ичиро полные слез глаза. Он почти никогда не плакал. — С тобой я чувствую то же самое. — Нат… — слабым голосом позвал Ичиро. Он протянул Натаниэлю руку, и тот охотно взял ее, как будто ждал, а затем улыбнулся. Светло, открыто. Ичиро не мог найти слов. — И когда я обнаружил, что ты — такой же, как моя мама, я выбрал любить тебя. — Выбрал?.. Постой, как твоя мама? Натаниэль усмехнулся сквозь слезы. — Да. И да. Ты тоже сделаешь все что в твоих силах ради тех, кто тебе дорог. Не знаю, может быть, Лорд Кенго научил тебя этому… — Это так. С воспитанием любви между мной и Рико у него вышла осечка, но он всегда говорил, что я слабохарактерный и слишком «чувствующий» — но раз уж так вышло, я должен превратить свои слабости в то, что сделало бы меня сильным. — Так я делаю тебя сильным? — заискивающе спросил Нат. Слезы так и не пролились, успели высохнуть. — Да, — Ичиро крепче сжал его ладонь в своей, как бы в подтверждение слов. — Но что ты имел в виду, когда сказал, что ты «выбрал»..? — Это и имел. Иногда любовь — это выбор. Я просто понял, что хочу этого. Принять тебя и все, что ты желаешь мне дать, все, что мне нравится и не нравится в тебе. Я решил любить тебя. В любом из смыслов. Мы могли бы не быть вместе сейчас, но я бы любил тебя, потому что ты доказал, что стоишь этого, и я этого хотел. Конечно, я уже любил тебя, когда... Лола едва не убила меня. Но вместо того, чтобы быть благодарным за спасение, я пришел к тебе ругаться, а после... просто не смог уйти. Ты с самого детства был где-то рядом. Ты верный. Я уважаю это. Я люблю тебя. Вот и все. Ичиро чувствовал себя оглушенным. А еще раздетым донага, ослепленным каким-то невыносимым светом свыше, который проник в самую его душу и поджег его изнутри. Уязвимым и бесконечно благодарным. Мог ли он когда-то надеяться обладать чем-то подобным? Такой великой ценностью, как беззаветное человеческое чувство? — Спасибо, — просипел он, не совладав с голосом. — Не плачь, королева драмы. Ты и без моей тирады все это знал. Натаниэль улыбался Ичиро, прекрасно сознавая, какую бурю поднял в его душе, и он безмерно, страшно, до безумия любил этот открытый, не доступный ни одной живой душе взгляд. Ни одной. Кроме его. Может, обычно они и не много разговаривали, но Натаниэль искренне полагал, что люди, которых мы любим, достойны того, чтобы об этом услышать. Даже если еще вчера мы ради них убивали. И нет в этом ничего такого.
