Your love is just a dream

До конца урока оставались считанные минуты, а тетрадь юного архитектора была вся испещрена различными рисунками высотных зданий. Все они были искусно изображены на злосчастном листике – один краше другого – а на все эти геометрические фигуры, написанные на школьной доске напротив, он откровенно наплевал. Среди них же и оказался эскиз его одноклассника, по совместительству и соседа по парте Аль-хайтаму, где он был изображён, словно черт из преисподней, с налитыми кровью глазами и с учебником по геометрии в зубах. Его он недолюбливал всей душой, рисовал ежедневно на различных уроках во всех позах, что только есть, но только одно было неизменным – его каменное лицо, служащее напоминанием о нелюбви к таким неучам, как Кавех. — Кавех, ответь мне на вопрос: чем ты сейчас занимаешься? — от рисования отвлёк галантный голос учительницы – мадам Фарузан, что славилась своей любовью к собственному предмету и любовью к попечению учеников. — А? — ошарашенный неуч приковал к себе внимание всеобщих глаз. Фарузан лишь повела бровью и переспросила: — Я спрашиваю: чем ты сейчас занимаешься? — Лицо Кавеха мигом зарделось, а Аль-хайтам лишь испустил эфирный смешок. — А-э..— руки начали шерудить по тетради, пытаясь скрыть его чудеса архитектуры. — Ничем, — все же умудрился закрыть тетрадь и стал светски улыбаться скептическому выражению лица учительницы. Фарузан лишь тяжело вздохнула и продолжила вести остаток урока, пока Кавех тем временем стал рисовать уже на столе каменную морду соседа, но на этот раз книжка по геометрии была заместо его тела, а рога были чуть длиннее прежнего; за спиной горели костры инквизиции и вокруг него вели хороводы треугольники с параллелепипедами. — Я, конечно, рад тому, что ты меня ненавидишь, но тебе самому не кажется, что рисовать на парте уже слишком? — Кавех поперхнулся воздухом от столь внезапной апелляции со стороны соседа. Он успел за этот урок покраснеть до состояния помидора уже дважды, но серьезно, смутиться от этого зубрилы? Ему сегодня явно нездоровится, ведь ничего примечательного, помимо высоких оценок, в Аль-хайтаме не было. Но так ли это на самом деле? Если присмотреться, то его волосы необычайно серого оттенка были довольно прелестно уложены, а бирюза его глаз вводила в опьянения похлеще, чем любое изысканное вино. Даже с виду каменное лицо могло иногда снизойти до лёгенького приподнятия уголка губ, делая его при этом в разы красивее и добрее, будто он вовсе и не ненавидет всех и вся, помимо своих многогранных книжек, которыми усеяна вся его комната. Сидеть за учебниками, изучая каждый сантиметр книги так, чтобы от зубов отскакивало, – больше импонирует, чем общество невежественных людей из его класса, занимающихся ересью и филонством вместо того, чтобы грызть гранит науки. Это он понял сразу же, как только его пересадили к местному художнику Кавеху, не было и урока, когда он не рисовал свои элегантные домики, а когда Хайтам сказал ему внимать речам учителей, он насупился, ведь он вовсе не пропускал мимо ушей, а напротив слушал при этом и рисуя. От мыслей о соседе по парте отвлёк школьный звонок, оповещающий о конце урока. Кавех и сам не понял, когда успел залипнуть на собственного одноклассника, и когда успел посчитать его симпатичным...? В любом случае он отложит мысли об этом в самый дальний ящик и откроет его тогда, когда рак на горе свистнет или же когда- — Я надеюсь, ты сотрешь это с парты, — напомнил о содеянном уже собирающийся выйти Аль-хайтам, указывая пальцем на его маленький шедевр, нарисованный немного не там, где надо. — Надейся и дальше.

***

На перемене, как ни странно, он и дальше продолжил использовать тетрадь не по назначению: рисовал уже гуашью из его чемодана, который носит исключительно для рисования на перемене, котел гигантский масштабов, в котором варились овощи с примесью угрюмой физиономии Аль-хайтам; на заднем плане, естественно, были геометрические фигуры, нарисованные достаточно аккуратно, учитывая, что малевались они без помощи линейки. — Кавех! — ушастый силуэт надвигался к юному архитектору, радушно махая ему хвостом в знак приветствия. Кавех же обескуражился от резкого возгласа Тигнари и случайно провел черту аккурат на нетронутом лице Хайтама – теперь будет придавать мужества боевой шрам, полученный в результате легендарной схватки с кончиком архитекторского карандаша. — Чего так пугаешь?! Я же могу и испоганить свой шедевр невиданных масштабов! — Опять рисуешь искореженную карикатуру Аль-хайтама? — не спрашивая разрешения, присаживается рядом, заглядывая в архитекторскую тетрадь. — И чем же он тебе так насолил? — Считает меня придурком, который только и делает, что рисует! А сам небось наяривает на свои книжки, — надувается, обижено складывая руки на груди. — А разве это не так? — Что именно? То, что Хайтам наяривает на книги? Да, согласен, звучит правдоподобно. Меж людского сонмища виднелся серый вихор, уведомляющий о прибытии юного душнилы; Тигнари лишь усмехнулся, завидев его в толпе позади друга, даже не подозревающего о столь неожиданном появлении объекта обсуждения в округе. — Чего смеёшься? Я на полном серьёзе уверен, что он даже спит с ними, словно с мягкими игрушками. Поэтому, наверное, у него доселе нету отношений. — как и у меня осталось не озвученным, вследствии резкого возникновения чужой руки на плече Кавеха; щеки неволей вспыхнули, а сердце забилось с неимоверной скоростью, сбивая безмятежное дыхание. — Что твои каракули забыли у меня в книге?— вопросил зубрила, отдавая восвояси листок с собственной физиономией, только на удивление художника имбецила, подле Хайтама было нарисовано и его покрасневшее от злости лицо. — Эй, Рисовать соседа по парте угрюмым моя прерогатива! — Ты мне не ответил на вопрос. — Правда? Ну извините, мистер кирпич, не хотелось мне вас расстраивать своим ошеломляющим ответом, — сызнова обижено складывает руки на груди, помяв вдобавок свой дражайший этюд. Тигнари не хотелось лезть в их извечные споры, происходящие сплошь да рядом, так что просто ретировался со скамейки, оставляя этот экстраординарный тандем наедине. — Каким бы твой ответ не был, он бы в любом случае мне не понравился. Заканчивай со своими карикатурами, они просто отвратительны. — Кавех аж с места вскочил от такого берехливого высказывания в сторону его деятельности, а ведь он с особыми потугами рисовал каждый из них, не смотря на то, что большинство были нарисованы нарочно; целиком и полностью помял лист с очертанием собственной рожи и в порыве остервенения кинул его прямо в соседское лицо. Аль-хайтам же никак не отреагировал на истеричное поведение одноклассника, для него не внове все его крики и авантюры, а вот сам Кавех ещё больше обозлился его изобильному безразличию, ведь хотел вследствие вывести из себя, чтобы поглумиться над юным душнилой кардинальных масштабов, вечно делающего избыточные замечания о том и о сем, хотя никто и не апеллировал к нему по этому вопросу. — Приму это как вызов, — сверкая пунцовыми глазами, пригрозил обиженный художник, направляя одну из своих кисточек в сторону Хайтама.

***

Каждый день на протяжении недели Кавех рисовал все более и более искривленные гримасы Аль-хайтаму, каждый раз отдавая их все различными способами: то в книжку всунет, то в столовой передаст через своего личного помощника – Тигнари, а один раз вообще приклеил на спину, и он так проходил пол дня, пока не догадался, что было причиной насмешек исподтишка. Но вопреки равнодушия, направленного в сторону потех его холерического соседа по парте, Аль-хайтам не стал отставать – ежедневно парировал, рисуя Кавеха озлобленным помидором, с руками и ногами веточками и с кисточкой, воткнутой в помидорную голову; из неё же вытекал томатный сок, имитируя подтёки крови. Отдавал их он тоже своеобразными способами: клеить под парту; при встрече влепливать прямо в очаровательное личико лист, на уроке украдкой подсунет со словами «смотри какой придурок, это ты», а один раз вообще выудил его из толпы ребят, что восхваляли его произведения искусства, только для того, чтобы подарить свой этакий презент. — Он серьезно считает, что я похож на помидор?! — возмутился Кавех, пережёвывая свой обед в столовой. — По мне, так одно лицо, — усмехнулся Тигнари, рассматривая невежественные карикатуры Аль-хайтама. — И как мне заставить этот сгусток хладнокровности разозлиться ? — А ты удиви его: нарисуй голым или что-то типо того, — лицо Кавеха уже в сто тысячный раз раскраснелось, а Тигнари на это лишь лукаво улыбнулся.— Да шучу я, — по-дружески похлопал по плечу, рассматривая выступившие на щеках румяна, — Но все же думаю, что это наилучший вариант из вышеперечисленных. — Ага, щас! Мне, по-твоему, заняться больше нечем?! —Ну тогда как хочешь.

***

Если не рисовать соседа по парте голым, то, по крайней мере, рисовать в женском одеянии – желательно в самом расфуфыренном, чтобы платье было размером с Ниагарский водопад, а лицо-кирпич пусть будет измалевано все различными красками, приобретенными по самой низкой цене – на что хватило, то и купили. На голове будет глуповатый хвостик, собранный мятной ленточкой с бантиком на ней же оттенком с сакуру ранней весной, а на ногах будут бабуши, обрамлённые мехом аккурат основания. — Уверен, он оценит твои неимоверные старания, — льстит Тигнари рассматривая портрет книжного горемыки, нарисованного на огрызке бумаги. — Может, когда-нибудь и меня нарисуешь? — Конечно! только для начала Аль-хайтама накалю до состояния чайника, — бахвалиться Кавех, собираясь отыскать серую макушку в толпе. — Что ж, желаю удачи, — пережёвывая один из своих тушёных грибов, возжелал Тигнари. Ему доставляло лихое удовольствие следить за взаимоотношениями этих двоих – каждый раз раздирают друг друга чуть ли не в клочья, а он всякий раз ехидно смеётся, наблюдая за зарождением наивной подростковой любви.— А, кстати, и не забудь мне сфоткать его разъярённую морду. — Обязательно. Искать Хайтама пришлось не долго – сидел тютелька в тютельку на скамейке около школьной столовой, читая при этом книжку о какой-то там регрессивной психологии. Кавех, честно, совершенно без понятия, что это все значит – пометил, как очередную заумную штучку, не подлежащую к освоению. Глаза бесстрастно передвигались по многочисленным строчкам, вчитываясь в каждую из них, даже не замечая силуэт неуча, циркулировавшего на периферии зрения и стремящегося привлечь внимание бирюзового взора. — Эй! Душнила, смотри, — все же приковал внимание аквамариновых глаз, но не к себе, а к бумажке меж его пальцев; на ней красовался Аль-хайтам собственной персоной, расфуфыренно одетый и с вычурной помадой на губах. — Это ты, узнаёшь? — елейно улыбнулся, пытаясь вызвать хотя бы толику эмоций на каменном лице. Хайтам никак не отреагировал – и мускул не дрогнул на его физиономии; отложил книжку на колени и стал буравить взглядом ошарашенного юного архитектора. — Серьезно?! Ты даже ничего не скаже- — Что я должен сделать, чтобы ты наконец-таки отстал от меня? — все же снизошёл до обескураженного Кавеха, патетично складывая руки на груди. — Признать, что был не прав! — Я признаю, был не прав. — И это всё? — лицо истеричного художника приняло гримасу Хайтам-ты-что-издеваешься-надо-мной, а сам же Хайтам лишь усмехнулся. — Тебе и этого не хватает? — Нет, вполне достаточно. Чего я ещё мог ожидать от такого зануды, как ты. — разочаровано процедил, собираясь уходить обратно к ушастому дружку. Не судьба, видимо, ему сегодня запечатлить разгневанного соседа по парте, с красным лицом, прям как на его бесчисленных карикатурах и с дымом, выходящим из ушей, словно он паровозик. — Постой, у меня кое-что для тебя есть, — достал прям из книжонки на коленях перо, отдалено напоминающее павлинье. В его книгах хранилось все, что только можно – нуждаетесь в туалетке? Попроси у Хайтама, он обязательно вытащит из пухлого дружка целых два рулона; нуждаешься в зажигалке? Нет надобности! Аль-хайтам с радостью раскочегарит листик с каким-то формулами по алгебре, который хранился совместно с рулонами в однотомнике. — Подойди сюда. — Ну, и что это? — не ослушался Кавех, наклоняясь поближе к Хайтаму. Тот же взял и сунул в соломенные волосы перо, любуясь проделанной работой и краснотой лица соседа. — Ты теперь ещё больше похож на петуха, — съязвил Аль-хайтам, продолжая уже рассматривать глаза цвета черешни. Кавех же усмехнулся, не отводя взгляда от довольного лица соседа, который, походу, залип. — Это комплимент, или же мне нарисовать тебя с яйцом вместо тела? — Трактуй, как хочешь.

***

На следующий день на парте безэмоционального зубрилы лежал листок бумаги с нарисованным петухом в одеянии Кавеха и яйцом с кирпичной физиономией. Он лишь улыбнулся краешком губ, засовывая, как ни странно, рисунок себе в книгу – к остальным бумажным соратникам, ждавшим его, как жена мужа с армии, только тут скорее муж мужа с армии. Когда-нибудь он сможет даже открыть целый музей, в котором будут красоваться красные морды душнил с все различными нелепыми вещицами на заднем плане, и зарабатывать на этом миллионы, а пока что он будет сам довольствоваться собственными портретами, нарисованными его истеричным одноклассником.