Пока бьётся моё сердце...

      Такемичи смотрит на Майки с взглядом усталой обречённости.       Белая куртка, мокрые, отросшие волосы и глаза с бесцветной пустотой, где родная тьма видна лишь как огранка.       Такемичи видел это много раз.       Столько же, сколько видел мальчишку с жадностью всего мира в глазах и широкой улыбкой.       Столько же, сколько видел мужчину с потерявшими свою путеводную звезду глазами и татуировкой близнецом на шее, собственноручным шрамом на теле человека, не верившего собственной памяти.       Столько же, сколько видел не похороненного мертвеца с глазами по родному тёмными, но абсолютно чужими.       Безразличными.       Холодными.       Глаза Манджиро были не такими.       Они горели.       Горели жадностью, самоуверенностью, максимализмом, но в них каждую секунду загорались новые звёзды, готовые освещать его путь и путь других решивших последовать за ним.       Такемичи устал видеть эти замыленные стёкла.       Из раза в раз, из раза в раз.       Такемичи уже не оглядывается, чтобы посмотреть на людей за его спиной.       Они никогда не меняются.       Надёжный Чифуя за левым плечом, за ним верный Инупи, за правым оголивший близнеца дракона Мицуя и готовые на всё ради своего друга и главы томанцы.       Такемичи устало прикрывает глаза.       Он знает, что Майки хмурится, а Санзу скалится, лает что-то о том, что Ханагаки даже взгляд его короля выдержать не может.       Такемичи может.       Такемичи может выдержать взгляд Майки, его удары кулаками, да даже его коронный удар ногой, после которого или на тот свет, или в неотложку.       Такемичи может выдержать всё.       Кроме этого неразрывного круга.       Такемичи давно не четырнадцать он не помнит тех времён, когда ему на самом деле было четырнадцать и даже не двадцать шесть.       Путешественнику во времени немного странно отмечать день рождения, не так ли?       Такемичи продолжает молчать.       Чифую начинает без него.       Такемичи не открывает глаз.       Санзу, яркое розовое пятно среди белоснежно чёрных одежд, начинает завывать свои однообразные речи, которые Такемичи заучил, как школьники Шекспира.       И на кой хер было собирать старую группировку?! Да и драться с детишками – то ещё "развлечение"!       Если хотите ярких воспоминаний, то ищите их в другом месте!       Но Такемичи никак не реагирует на его слова, что того не слабо бесит.       Люди за спиной Ханагаки переглядываются встревоженными взглядами, и Чифую в беспокойстве поджимает губы, потом делает глубокий вдох и начинает говорить речь, которую Такемичи всё равно не слушает.       Он вслушивается в тихий шёпот Времени.       Она хихикает.       Она смеётся.       Она плачет навзрыд.       Она также бессильна, как и он.       И Такемичи совершенно не радует, что он подобен Богу.       Когда её шёпот был утешением, последней надеждой.       Теперь – лишь тихий перезвон тонких гагатовых нитей Судьбы, которыми она скованна с начала времён, в которых почти теряется шорох крыльев лазуритовых бабочек и её собственный голос, который шепчет как мантру "прости".       Такемичи не нужны извинения.       Прощение тоже.       Судьба глуха к ним и не берёт плату слезами.       Он смотрел в её холодные глаза, в которых смешались все цвета, пока она с безучастной улыбкой плела свои гагатовые нити, предрешая историю на века вперёд.       В плену этих нитей не только Время.       Но и Любовь.       Война.       Даже Жизнь, первородная и ходящая в длинных и лёгких белоснежных одеяниях, с короной из цветущих зелёных и белых нефритовых цветов, носит её нить на безымянном пальце со счастливой улыбкой и мельком посматривает на подругу Любовь.       Любовь прячет гранатовые глаза и не смеет сказать, что она никогда не смогла бы изменить глаза Судьбы.       Что даже среди всех её порочных семян не найдётся того, что смогло бы расцвести в глазах той, кто связала ей из собственных нитей повязку.       Такемичи слышит, что разговоры кончились.       Такемичи ощущает, что его люди ждут, когда он прикажет им наступать.       Такемичи чувствует, как пришёл он и как звон нитей, шорох крыльев и тихий голос Времени заглушил звонкий смех.       Такемичи не смотрит туда, откуда он знает, исходит этот звук.       Но Такемичи всё равно напрягается.       Ему не нравится, что Смерть стоит так близко к Майки.       Он слишком много раз был рядом с ним.       – Маленькая бабочка Времени, ты смог меня удивить. Не помню, чтобы хоть один из твоих предшественников продержался так же долго в этой бесплодной попытке Времени вырваться. Твоё упорство восхитило нас всех, пускай только мне позволено будет сказать это.       Такемичи по-прежнему держит глаза закрытыми, но догадывается, что Смерть, хихикая, сделал поклон.       – Хотя сам факт того, что Время уже не одно тысячелетие проделывает свои маленькие выходки, делает мои слова немного пустыми. Любовь говорит, что у Судьбы нет сердца, способного прорастить её семена, но что она может знать о любви Богов, когда отдала себя людям и их страстям?       Такемичи плевать на страсти и сердца Богов, скованных гагатовыми нитями и неспособных вырваться из них.       Такемичи и сам не надеялся.       Поэтому все эти разы ждал, давно уже устав считать сколько раз ему снова четырнадцать.       Такемичи ждал того, кто путешествует по мирозданию лёгким шагом, преодолевающим столетия и океаны, для кого каждая рождённая жизнь очередной бессмысленный дар его сестры той, кто расписала эти дары на звёздные года вперёд.       Чьё сердце его интересует.       Ведь оно, пускай не бьётся, никогда не было и никогда не будет обвито гагатовыми нитями.       – Я пришёл, чтобы спросить тебя, маленькая бабочка, не устал ли ты от этого бесконечного повторения? И если да...       Шёпот Времени становится громче.       Она из глубин своей тюрьмы, куда её заточила Судьба, сделав неподвижной и покорной её воле, кричит, молит Такемичи одуматься, подождать, она найдёт выход, она придумает!..       Но Такемичи устал ждать.       Он делает жест рукой, отдавая приказ своим людям начать бой, и разбивает лазуритовых бабочек.       В звуке падения осколков слышится тихий плачь.       – ...То взгляни в мои глаза и прими мой дар.       Такемичи открывает глаза и смотрит прямо в глаза Бога смерти.       И до того, как он принимает столь желанный дар, Ханагаки удивляется, что глаза Смерти так похожи на глаза его Манджиро.       Манджиро Сано чувствует, как что-то изменилось.       Будто за одно движение руки Такемучи Такемичи, за один взмах ресниц, наконец открывший его глаза, произошло, что-то непоправимое.       Манджиро всматривается в синие глаза и вздрагивает, отступая, под поражённые взгляды его людей.       Глаза Такемичи раньше – яркая лазурь побережья их обещания, синева безоблачного синего неба и упрямство данного самому себе обещания.       Глаза Такемичи сейчас – синяя бездна, в которой таились монстры и пропадали корабли, небо перед бурей, перед яростью природы, решившей, что с неё довольно, и холод принятого решения, от которого поздно отступать.       Теперь в груди Такемичи не бьётся горячее сердце.       Теперь в груди Такемичи не бьётся сердце из чистого мориона, сжигающее все тонкие гагатовые нити, что вплелись в его плоть.       Такемичи впервые за маленькую вечность искренне улыбается и с одного удара отправляет Майки в нокаут.       Смерть весело смеётся, смотря на бойню детей, наслаждаясь яростью первого за долгие столетия выбранного им человека, почёсывая его предшественника за мохнатое ушко.       Его новый волчонок заслужил право повеселиться перед предстоящей вечностью.