Спорим, ты проиграешь?

В баре шумно. В воздухе витает запах дешёвого алкоголя, электронных сигарет, смешанных в тошнотворный коктейль, и аромат безрассудного веселья с нотками неприкрытого желания провести эту ночь так, чтобы утром было стыдно. Лучи разноцветных прожекторов больно бьют по глазам, толпа беснуется на небольшом танцполе у сцены, громко подпевая очередному дурацкому хиту, а Чонгук сидит у барной стойки, погрузившись в раздумья. Чон редко бывает в подобных местах — предпочитает что-то более приличное и возвышенное, но сегодня был настолько отвратительный день, что, как только он покинул стены университета, сразу решил, что предстоящий вечер хочет провести в компании алкоголя, и зашёл в первый попавшийся на пути бар. Учёба идёт по пизде, последний курс выматывает до бессилия и желания опустить руки, а преподы, будто издеваясь, подливают масла в огонь, заваливая на сессиях и семинарах, к последнему из которых Чон готовился непозволительно долго. По крупицам собирал информацию об истории корейской и зарубежной музыки, клепал презентацию, готовил речь, а в итоге мерзкий старикашка Су Бон завуалированно послал его нахуй и потребовал всё переделать. А Чонгук ненавидит, когда его так открыто и не стесняясь в выражениях критикуют. У него грёбаный синдром отличника и пробивающее потолок ЧСВ, между прочим. Поэтому он сидит сейчас в каком-то гадюшнике, заливает в горло второсортное пиво и желает выбросить из головы этот чёртов день. Безразличным взглядом блуждает по расфуфыренным девицам, развязно двигающимся в такт какой-то попсовой песенке, коротким ногтем царапает обёртку на стеклянной бутылке и думает, что хуже уже быть не может. Но нет. Ещё как может. Чонгук хорошо это понимает ровно в тот момент, когда слышит голос диджея, который сообщает, что сегодня вечер живой музыки и прямо сейчас в этом блядском пропащем месте выступит местная рок-группа. И вроде бы чёрт с ним, пусть себе поют, ну, или орут в микрофон как сумасшедшие, никаких проблем. Никаких проблем, только если это не группа «Repeat Until Death», солистом которой является не кто иной, как Ким Тэхён — заклятый враг и главный соперник Чона ещё с первого курса университета. Ким — самоуверенный и наглый мудак, влажная мечта многих девчонок и даже парней из универа и не только, знает себе цену и никогда не забывает вслух напомнить о своей охуенности, даже когда его об этом никто не спрашивает. Окей, если объективно — Чонгук признаёт, что Ким реально хорош собой: высокий, в меру мускулистый, с чистой золотистой кожей, пухлыми губами и красивыми тёмно-карими глазами. Если уж совсем честно — Ким ходячий секс, но Чон никогда ему об этом не скажет, потому что, во-первых, пошёл он к чёрту, а во-вторых, все их разговоры обычно начинаются с пререканий и заканчиваются приглашением сходить нахуй. Не буквально. Хотя и такой вариант отметать не стоит. Чонгук косится в сторону сцены, у края которой уже собралась кучка неравнодушных зрителей, и морщится, когда к стойке с микрофоном подходит Ким, ослепительно улыбаясь. Позер. — Знаю, вы скучали по нам, — самоуверенно заявляет вокалист. Толпа в ответ улюлюкает, девчонки визжат, а Чон закатывает глаза, думая, что вечер был, в целом, терпимый, пока не появился этот выскочка со своей свитой. Это раздражает. Тэхён всегда мог одним своим появлением вывести Чонгука из себя. Ещё с самой первой встречи, когда Чон, будучи первокурсником Сеульского Национального Университета, не мог найти нужную аудиторию и попросил помощи у темноволосого студента, стоящего у окна в коридоре. — Первый курс? — спросил тогда парень, осматривая разволнованного Чонгука надменным взглядом. И, получив в ответ утвердительный кивок, презрительно фыркнул, указывая длинным пальцем на розовую рубашку первокурсника. — Очередная попсовая певичка, ясно. — Ты пришёл к такому выводу из-за моей одежды? — Чон вскинул бровь, отвечая с вызовом. — Да по тебе сразу видно, что ты из тех, кто по ночам передёргивает на Джастина Бибера, мечтая хотя бы на день стать его сучкой. — Тогда, по твоей логике, ты… — Чонгук задумался, пробежавшись взглядом по внешнему виду оппонента: чёрная футболка, тёмные джинсы и кожанка, небрежно накинутая на плечо. В принципе, всё очевидно. — Ты из тех говнарей, которые думают, что если слушают тяжёлый рок, то они крутые. А потом после очередной попойки с себе подобными валяются обблёванные у рандомной помойки, — и, довольный собой, ушёл дальше по коридору, слыша за спиной тихий смешок. И каждая последующая их встреча была похожа на поле боя, где оружием служили колкие фразочки, нахальные ухмылки и острые взгляды, полные желания вывести на эмоции. Чонгук со временем научился скрывать своё раздражение при каждой перепалке, чтобы не доставлять удовольствие Киму видеть его злость, даже начал получать какой-то необъяснимый кайф от этих стычек, из раза в раз придумывая всё более изощрённые подколы и шутки. Проще говоря, Тэхён, сам того не ведая, своим ебанутым отношением закалял Чонгука, взращивал в нём упрямство, силу духа и глушил страх перед такими же отбитыми персонажами, как и он сам. Для человека, наметившего себе путь в шоу-бизнес, довольно полезные навыки. Сейчас, глядя на поющего Кима, Чонгук внезапно осознаёт, что скучает по тем временам, потому что весь год после выпуска Тэхёна из университета проходит слишком скучно. Нет, безусловно, преподы сношают не по-детски, добавляя огонька в однообразные будни, но не хватает того драйва и чувства соперничества, которые любезно дарил Ким. Чон с интересом наблюдает за тем, как тот своими невозможно длинными пальцами сжимает стойку микрофона; как, прикрыв глаза, низким голосом тянет ноты, приковывая к себе внимание. Лучи прожекторов освещают его со всех сторон, теряясь в иссиня-чёрных волосах и создавая вокруг ореол свечения, будто тот пылает изнутри. Толпа завороженно слушает, слегка покачиваясь в такт музыке, все взгляды направлены исключительно на вокалиста, и Чонгук ловит себя на ошеломляющей мысли, что хочет быть его единственным зрителем. Единственным, для кого будет петь Ким. Он восхищён. И в который раз признаёт — этот грёбаный рокер слишком хорош и сейчас совершенно не похож на того университетского придурка, думающего только о том, как бы побольнее задеть. Чон предполагал, что его ждёт отстойное выступление посредственной рок-группы, где кроме воплей ничего не слышно, но оказался погрязшим в стереотипах и шаблонных представлениях о подобной музыке. Точнее, конкретно о репертуаре Кима. Однажды услышав его гроулинг, Чонгук решил, что вся музыка рокера построена именно на экстремальном вокале, но нет. Сейчас он слышит совсем иной стиль — что-то между Куртом Кобейном из «Nirvana» и Адамом Гонтье из «Three Days Grace», и глупо отрицать — ему нравится. И то, как Ким поёт, и то как подаёт себя, и даже как выглядит. Как всегда весь в чёрном — футболка с закатанными рукавами, кожаные штаны, обтягивающие сильные ноги, и косуха, надетая лишь на одно плечо. Идеальное лицо без грамма косметики, чуть вьющаяся чёрная чёлка и сосредоточенный взгляд, блуждающий по залу. Чону думается, что этому образу не хватает ещё одной маленькой, но немаловажной детали — чокера. А лучше — ошейника. И чтобы поводок был у него в руках. Блядь. То ли бутылка пива так влияет на мысли, в который раз напоминая об их с Кимом последней встрече, то ли блядские кожаные штаны на крепких бёдрах музыканта, но Чонгук сейчас бы многое отдал, чтобы посмотреть на то, как тот будет сидеть у его ног в ошейнике и держать в зубах поводок, как послушный пёсик. Хочется приструнить его на грани унижения, хотя бы в отместку за то, что однажды бросил фразу, которая слишком задела Чонгука, пусть он и не подал виду. Он тогда репетировал в пустом актовом зале, готовился к очередному выступлению на осеннем балу в университете и реально переживал, ведь в этот раз решил спеть песню, которую написал сам. Уверенности ему не занимать, но хотелось сделать всё идеально, чтобы ни одна душа не посмела открыть свой рот для критики. Но Чонгук с лёгкостью мог поклясться, что у Кима нет души. — А я-то думаю, что это за скулёж? А это Чон горлом работает, — услышал он, когда закончил петь. А повернувшись, увидел Тэхёна, стоящего у входа в зал — в излюбленной кожанке, с извечной блядской ухмылкой на лице, которую хотелось стереть костяшками пальцев. — Я хотя бы использую своё горло для того, чтобы петь, а не для того, чтобы вливать туда дешёвое пойло и члены глотать, — естественно, он привычно ответил колкостью, сделав вид, что его это совершенно не задело, но как бы не так. Ещё никто не позволял себе высказываться подобным образом о его таланте и годах кропотливой работы над собой, постановке голоса и тысячах часов репетиций. От такой наглости корона на голове Чона ощутимо пошатнулась, а эго плаксиво заныло, требуя сделать что-нибудь в ответ. И Чонгук сделал. Год назад, на вечеринке, посвящённой выпуску Тэхёна. Правда, по итогу так и не понял, кого пытался наказать. Он вообще не хотел идти, но Чимин — лучший друг и по совместительству одногруппник — буквально умолял пойти с ним, потому что на этой вечеринке видел возможность наконец соблазнить барабанщика из группы Тэхёна — Юнги. Чем закончился вечер для Пака и получилось ли у него привести свой план в действие — Чонгук не в курсе, зато в курсе того, что лично для него всё пошло по пизде. Кто вообще придумал эту блядскую игру «Правда или действие»? Чон запретил бы её на законодательном уровне, серьёзно. Особенно, когда в тебе плещется столько алкоголя, что все рамки приличного и дозволенного стираются в пыль, а желания, загадываемые такими же убитыми в хлам студентами, кажутся детским лепетом. Возвращаясь мыслями в тот роковой вечер, Чонгуку хочется влепить себе отрезвляющую пощёчину и очень громко спросить, какого хуя он это сделал. Но тогда, сидя на мягких подушках, рассыпанных по полу в чьей-то хате, ему казалось очень забавным загадать Киму желание, от которого он, по скромному мнению самого Чона, должен был отказаться и прослыть на всю округу жалким трусом. — Поцелуй любого парня в этой комнате, — пьяно ухмыльнулся Чонгук, надеясь увидеть в глазах музыканта неподдельный страх и желание дать заднюю. — Да хоть тебя, вообще не вопрос, — безразлично бросил Ким в ответ, вздёрнув бровь. — Пруфы или пиздабол. Чон был уверен, что ему откажут. Тэхён — вокалист рок-группы, одевающийся в грубую кожу, носящий массивные цепи и кольца, дерзкий и весь такой альфа-самец с виду — точно не позволит себе поцеловать парня, да и ещё главного врага, у всех на глазах. Проще говоря — зассыт. О том, что будет, если всё же Ким согласится, Чонгук не подумал. Как и не подумал, как будет выглядеть в глазах других, предлагая такое. А потому лишь удивлённо ахнул, когда Тэхён слишком резко подорвался с места, в два шага преодолел к нему расстояние и, наклонившись, схватил опешившего парня за подбородок и грубо поцеловал. Нагло ворвался в рот языком, буквально вылизывая, а после больно укусил за нижнюю губу, оттягивая ту, пока не почувствовал металлический привкус крови. — Решил поиграть со мной, Чон? Спорим, ты проиграешь? — выдохнул в губы Ким едва слышно и, резко отстранившись, схватил с пола кожанку и вышел из комнаты. Всё, что хотелось тогда сделать Чонгуку — это громко фыркнуть и уверенно бросить в спину уходящего рокера фразу, что тот глубоко ошибается. Сейчас же, он понимает, что таким образом пытался убедить в этом самого себя, потому что уже в тот момент почувствовал, что жёстко проебался по всем фронтам. До сегодняшнего дня они больше не виделись, если не брать в счёт десятки чоновых снов с участием Кима, от которых он просыпался с каменным стояком. Это ужасно злило — осознание, что Тэхён оказался прав. Чонгук позорно проиграл, потому что слишком часто возвращался мыслями к тому поцелую и, что самое раздражающее, хотел его повторить. Более того — он хотел большего. И чувствовал себя жалким, когда после подобных снов яростно толкался текущим смазкой членом в собственный кулак, представляя, как втрахивает Тэхёна в кровать. А после, бурно кончая с именем ненавистного рокера на губах, обещал себе, что это последний раз и он больше никогда не вспомнит о нём. Но у судьбы, видимо, другие планы. Чонгук нервно ведёт плечом, одним глотком допивает остатки пива, не отрывая взгляда от музыкантов на сцене, и с громким стуком ставит пустую бутылку на металлическую барную стойку. Ему хочется уйти, но в то же время что-то останавливает. В глубине души он надеется, что Ким заметит его и подойдёт, чтобы привычно сморозить какую-нибудь глупость, и поэтому не двигается с места, буравя край сцены взглядом, полным противоречивых сомнений. А потом едва не давится воздухом, замечая, что Тэхён пристально смотрит на него. Так пронзительно и нагло, будто всё знает. И словно в подтверждение этого, рокер растягивает губы в самодовольной ухмылке, а затем подмигивает Чону, своим вниманием выбивая весь кислород из лёгких. Хочется врезать ему. Да и всего его тоже хочется. До скрипа зубов и извращённого желания завалить прямо на сцене и трахнуть у всех на глазах. Но Чонгук держится. Держится даже тогда, когда Ким прощается с публикой, говоря, что их выступление подошло к концу, а потом спускается со сцены и уверенным шагом движется прямо к нему, сверкая наглой ухмылкой на красивом лице. Чон взгляда не отводит — спокойно смотрит в ответ, всем своим видом демонстрируя абсолютное безразличие и незаинтересованость, хотя в таком случае логичнее было бы отвернуться и не пялиться, чёрт возьми, но он не может не. Ким слишком соблазнителен. — Пришёл за автографом, Чон? — подойдя ближе, Тэхён со смешком склоняет голову к плечу, отчего его вьющаяся, чуть взмокшая чёлка открывает высокий лоб, покрытый испариной. — Разве что ты распишешься своими губами на моём члене, — хмыкает Чонгук, всё ещё пытаясь казаться равнодушным. Но Ким будто видит его насквозь, иначе почему смотрит так? Будто этот чёртов выскочка знает, что тело Чона усыпано мелкими каплями липкого пота только от воспоминаний картинок из снов, и даже шёлковая чёрная рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, не спасает его от духоты. Тэхён хрипло смеётся, запрокинув голову, и Чонгук ловит себя на безумной мысли, что хочет собрать губами капельки пота, стекающие по шее музыканта. — Помнишь, чем закончилась твоя предыдущая попытка взять меня на слабо, певичка? — Тем, что ты сбежал, толком не успев вынуть свой язык из моего рта? — не задумываясь, парирует Чон. — Всё дерзишь, — Тэхён практически урчит, сокращая расстояние. Напирает, пытаясь казаться хозяином положения. Чёрта с два, Ким. Чонгук уже давно не тот младшекурсник, который отчаянно выискивал, что сказать, чтобы не ударить в грязь лицом. Знал бы ты, сколько раз и в каких позах он разложил тебя на кровати в своих снах, помалкивал бы. — А ты всё так же дерьмово поёшь, — Чон пиздит, как дышит, даже бровью не ведёт. Актёрище. — Ты кого наебать пытаешься, Селена Гомес? — Тэхён так близко, что Чонгук отчётливо слышит запах мятной жвачки, которую тот жуёт. — Я же видел, как ты смотрел на меня. Тебе понравилось. — Вау, Селена? Неужели ты начал слушать что-то, кроме Мерлина Мэнсона? — Чон ожидаемо увиливает от вопроса. — Так, глядишь, и до нормальной музыки скоро дойдёшь, а там до классики и мюзиклов доползёшь, возможно, — хмыкает, прищурившись. Вообще, Чонгук нормально относится к любой музыке, включая того же Мэнсона. Но позлить лишний раз Кима — святое. — Мюзиклы — хуета, Чон. А о классической музыке я могу тебе рассказать намного больше, чем знаешь ты сам, — Тэхён всё же садится на стул рядом с Чонгуком, широко расставив ноги, обтянутые плотной кожей. — Да? И про восьмую симфонию Чайковского? — вздёргивает чёрную бровь Чон. И снова этот хриплый смех, от которого мурашки по коже. — Хорошая попытка, певичка. У Чайковского нет восьмой симфонии. — Уделал, — морщит нос Чонгук, отвернувшись в сторону толпы, всё ещё беснующейся на танцполе под очередной дерьмовый трек. Увлёкшись Кимом разговором, он даже не заметил, что вновь заиграла музыка, а половину прожекторов выключили, добавляя атмосфере интимности. — Но с мюзиклами ты ошибаешься, Ким. Есть много достойных. — Уверен, что нет, — Тэхён пожимает плечами, взглядом выискивая бармена за стойкой. Вскидывает руку, подзывая того, и заказывает порцию односолодового виски, внезапно став слишком серьёзным. Но, осушив прозрачный рокс одним глотком, возвращает внимание Чону, вновь надев маску надменности. — Ты вряд ли сможешь переубедить меня в обратном, Гук-и, — сладко тянет Ким, слизывая с пухлых губ остатки крепкого напитка. Гук-и? Это что-то новенькое. Куда же подевалась «певичка»? — Давай поспорим? Я покажу тебе один мюзикл, и если после него ты останешься при своём мнении — я исполню любое твоё желание, — предлагает Чонгук, поправив мешающуюся чёлку пальцами, и пристально смотрит в глаза напротив, надеясь получить согласие. Зачем? Спросите его об этом завтра, сейчас он слишком опьянён одним наглым музыкантом, который несколько лет трепал ему нервы. — Я же могу соврать, даже если понравится. Не боишься? — озвучивает очевидное Ким. — Ты не похож на пиздабола. И однажды мне это доказал, — прилетает в ответ. И лучше бы Чонгук не вспоминал этого, но уже поздно — его взгляд невольно опускается к губам Тэхёна, которые тут же растягиваются в довольной ухмылке. Видит, паршивец, какое впечатление производит, наслаждается этим, чёрт бы его побрал. — А если выиграешь ты, то что? — Тогда ты исполнишь любое моё желание. Идёт? Чонгук уверен, что в этот раз не проиграет. — Ну, хуй с тобой, я в деле. Сейчас? — Ким бросает взгляд на наручные часы, на которых стрелка указывает на приближающуюся полночь. — Сейчас, — Чон улыбается, поднимаясь с места, и достаёт телефон из кармана чёрных джинсов, чтобы заказать такси. — Просто признайся уже, Чон, что просто хочешь затащить меня к себе в койку. Всё ещё помнишь наш поцелуй? — проигрывает бровями Тэхён, закусив губу. Ещё как помнит, но об этом тебе знать необязательно, Ким, а потому, закатив глаза, Чонгук лишь бросает короткое: — Пошёл ты, — и кивает в сторону выхода из бара.

***

Квартира у Чонгука небольшая, но светлая и достаточно уютная. Сняв массивные берцы и закинув косуху на вешалку, Тэхён бесцеремонно идёт дальше по коридору в сторону гостиной, будто бы уже бывал здесь. Как всегда чересчур наглый. Но у Чона есть пара идей, как спустить его с небес на землю. Фыркнув, он направляется следом за невоспитанным гостем, а когда входит в гостиную, совмещённую с кухней, видит, как тот уже лезет в холодильник и достаёт оттуда бутылку воды. — Пить захотелось, — говорит в своё оправдание Ким и, ловко открутив крышку, присасывается к горлышку, с довольным прищуром глотая прохладную воду. — А повежливее быть тебе религия не позволяет? — оперевшись боком о дверной косяк, Чонгук скрещивает руки на груди и пытается просверлить взглядом дыру в музыканте. — Хочешь, чтобы я был повежливее? — Тэхён морщит лоб, делая вид, что задумался, а следом добавляет: — Пососи, потом проси, — и подмигивает, придурок. А Чонгук внезапно понимает, что, в целом, не против. Но решает, что всё же будет лучше, если эти пухлые и слишком привлекательные губы Кима растянутся не в привычной наглой ухмылке, а на его члене. Помолчит хоть немного заодно. — А где я буду спать? — как бы между прочим бросает Тэхён. — У себя дома? — Я думал, что останусь на ночь. — А я думал, что мы посмотрим мюзикл и ты съебёшь, — снова врёт Чон. Конечно, он надеется, что Тэхён проиграет их спор и тогда… Нет, сейчас об этом лучше не думать — джинсы слишком узкие, а воображение у Чонгука весьма яркое. — Иди к чёрту, Чон. Такси от тебя влетит мне в копеечку, к тому же в такое время его будет сложно вызвать, — хмурится Ким. — Тогда поспишь в прихожей на коврике. — Какие примитивные у тебя шутки, певичка, — цокает музыкант. — Перед фильмом я хочу сходить в душ, дашь мне во что переодеться? Господи, за этот вечер Чонгук уже столько раз закатывал глаза, что, кажется, они навсегда останутся в таком состоянии. Он даже спорить устал, поэтому молча уходит в спальню и возвращается оттуда с футболкой, шортами и чистым полотенцем. Ростом и комплекцией они с Кимом практически одинаковы, значит, всё должно подойти без проблем. А если и нет, то это уже не его забота. Пусть хоть голым ходит. Блядь, нет. Плохая идея. Пока Тэхён плескается в душе, Чонгук успевает выбрать мюзикл, который, по его мнению, точно не оставит рокера равнодушным. «Мулен Руж» и прекрасная Николь Кидман сделают своё дело — он уверен. Настолько уверен, что, поставив начало фильма на паузу, идёт в спальню и достаёт из нижней полки шкафа небольшую коробочку, успевшую запылиться от давнего пользования. Он открывает её, любовно рассматривает содержимое, которое когда-то использовал с бывшим парнем, и чувствует, как тело горит от предвкушения. Не подведи, Кидман, и тогда Чонгук наконец сможет показать этому выскочке, где его место. Чон слишком много об этом думает. Он чувствует себя помешанным, когда намыливается в душе после того, как оттуда вышел Ким. Разве нормально столько лет его практически ненавидеть, а сейчас, думая о том, что всего несколько минут назад тот был голым здесь, в ванной Чонгука, сходить с ума от возбуждения? Просто пиздец какой-то. Приходится мыться холодной водой, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. К счастью, это немного помогает сбавить обороты, поэтому из ванной Чон выходит собранным, серьёзным и беспристрастным. Выключив в комнате свет, спокойно садится на диван к Киму, который зависает в телефоне, подогнув одну ногу под себя, и включает фильм. Сконцентрироваться на сюжете не получается — Чонгук залипает на профиль Тэхёна, очерчивая взглядом ровный нос, чувственные, слегка влажные губы и аккуратный подбородок; опускается глазами ниже, к острым ключицам, выглядывающим из-под ворота растянутой футболки, и, кажется, совсем не дышит. Всё ещё странно осознавать своё сумасшедшее влечение к этому человеку. Наверное, было бы проще, если бы они оставались врагами, но, видимо, тот поцелуй действительно что-то изменил для обоих. Сейчас их взгляды не искрятся былым желанием поднасрать или задеть, и подтверждение тому — сегодняшняя перепалка, которая больше была похожа на флирт, пусть и такой странный. — Ты пялишься, — хрипит Ким, не отрывая взгляда от мюзикла. Блядь. Чонгук отворачивается к экрану и с ужасом понимает, что прошло уже больше половины фильма. Он что, всё это время смотрел на Тэхёна? — Не выдумывай, — отмахивается Чон, фыркая. Позорище. — Нравлюсь? — Не льсти себе, — безразличное в ответ. — И вообще, я так понимаю, что победил? Ты посмотрел больше половины и, по-моему, тебе нравится. — Вообще не нравится. Полнейший бред. Да сука! Ну как так? А как же уникальное сочетание современной поп-культуры и классических оперных постановок? Как же химия между Кидман и Макгрегором? Он что, слепой? — Ладно, тогда нет смысла досматривать, — Чонгук тянется к пульту, уже прощаясь со своей надеждой наказать Кима, но его вдруг резко хватают за руку, не давая выключить фильм. — Да подожди ты! — громко возмущается Тэхён. — Дай досмотрю! — Но тебе же не нравится, какой в этом смысл? Что-то здесь не сходится. Пахнет наебаловом наглой ложью. — Хочу узнать, останется ли Сатин с Кристианом. И что будет с мудаком Герцогом, — бурчит Тэхён, отворачиваясь к стене. Вау. Вот значит как… — Всё-таки ты пиздабол, — улыбка сама расползается на лице Чонгука. Вот ты и попался, Ким. — Не пиздабол. Могу ещё раз поцеловать в доказательство, певичка, — вернув маску самовлюблённого придурка, тянет Тэхён, продолжая держать Чона за запястье. И, будто бы в подтверждение своих слов, слегка дёргает парня на себя, ожидая, что тот испугается и отдернет руку. Но Чонгук не из пугливых, а потому сам подвигается ещё ближе, сокращая между ними расстояние до минимума, и вздёргивает подбородок, словно спрашивая, хватит ли у того смелости. — Ну? И чего застыл, Ким? — спрашивает полушёпотом. — Это твоё желание? — отвечают ему как-то слишком неуверенно, и эта резкая смена эмоций заставляет на мгновение подвиснуть. Тэхён будто на секунду забыл войти в привычный образ. — То есть, я всё-таки победил? — Чон слегка отклоняется назад, но его рука всё ещё в цепкой хватке Кима. — Да победил, заебал, — обречённо выдыхает тот. — Не мог мюзикл попаршивее найти? — Так хотелось загадать мне желание? — ухмыляется Чонгук. — И что бы ты попросил меня сделать? — Закрыть свой рот моим членом, — наклонив голову к плечу, скалится Тэхён, но в противовес своим словам, невесомо, едва ощутимо и слишком нежно гладит большим пальцем запястье Чона. Это приятно. Чонгук на мгновение зажмуривается, прислушиваясь к ощущениям, а потом всё же берёт себя в руки и со смешком бросает: — Что-то ты сегодня слишком много говоришь о членах. Мечтаешь получить хотя бы один? Но Тэхён лишь фыркает в ответ. — Могу помочь с этим, — настаивает Чон. — И как же? — Загадать желание. — И что ты загадаешь? — Ким сводит брови к переносице, видимо, чувствуя приближающийся пиздец. — Что, если… — Чонгук делает вид, что серьёзно задумывается. — Что, если я скажу тебе отсосать мне? — и едва не прыскает со смеху, видя растерянность на чужом лице. — Блядь, ты сейчас серьёзно, Чон? — Абсолютно. Но это ещё не всё, — подмигивает Чонгук. На самом деле, отсос в планах вообще не стоял, но Ким сам напросился, серьёзно. Кто его за язык тянул? — Что ещё? Сделать это стоя на голове? — Ким всё же убирает руку и откидывается на спинку дивана. Вид у него задумчивый, хотя ожидалось совершенно иное — злость, раздражение, отрицание. И это немного сбивает с толку. — Нет, сейчас покажу. Жди здесь. Вообще, Чонгук не настолько отбитый, чтобы принуждать Тэхёна к минету, пусть и с помощью проигранного спора. Он сморозил это больше с целью посмотреть реакцию, но какая-то робость и задумчивость во взгляде Кима позволила ему вовремя притормозить. Но вот от своего первоначального плана Чон отказаться не готов, поэтому, влетев в спальню, он с маниакальной улыбкой достаёт из коробки любимую игрушку и возвращается в гостиную, по пути щёлкнув включателем света. — Это ещё что, блядь, такое? — Тэхён косится на шипастый кожаный ошейник в руках Чонгука, опускает растерянный взгляд ниже, к поблёскивающим металлическим цепочкам, служащим поводком, на концах которых красуются зажимы для сосков, и, о боже, краснеет. Ким Тэхён краснеет при виде игрушки из секс-шопа. Такое вообще возможно? — Тебе мало того, что ты засунешь свой член мне в глотку? Хочешь ещё больше унизить? — сипит Тэхён, вмиг теряя всю спесь и забывая о привычном образе рокера-бунтаря. — Господи, Ким, я же пошутил. Ты реально думаешь, что я настолько конченный, чтобы принуждать тебя к такому? — Чонгук крайне удивлён. Но даже не тем, что о нём такого мнения, а, скорее, тем фактом, что Ким совершенно не отпирается. Он даже не пытался спорить, а будто бы сразу принял ситуацию и смирился. Может, ждал этого? Да ну, бред какой-то. — Но я же проиграл, — пожимает плечами Тэхён. — У меня складывается впечатление, что ты уговариваешь меня, — хмыкает Чонгук, подозрительно прищурившись. — Сдался ты мне, — отмахивается Ким, но, опять-таки, выходит как-то слишком неуверенно. Он словно очень смущён и всеми силами пытается это скрыть, но Чон не слепой и всё видит. Подмечает даже такие мелочи, как смена позы — до этого Тэхён сидел расслабленно, в развалочку, а сейчас подтянул колени к груди, будто защищаясь или желая спрятаться. Чонгуку это нравится. Он впервые видит своего университетского врага таким тихим и взволнованным. — Но моё желание ты всё-таки должен выполнить, — напоминает, вертя в руках любимую игрушку. — Поэтому сейчас наденешь этот ошейник и побудешь для меня послушным пёсиком. И опять это происходит — щёки Кима вспыхивают неконтролируемым румянцем, хоть он и пытается держаться стойко и не показывать своих настоящих эмоций. А их у него целая тьма — стыд, смущение, злость, возбуждение — они смешиваются между собой в невообразимую кашу, заставляя теряться, судорожно ища пути отступления, которых нет. Чон даже не подозревает, что сейчас испытывает Тэхён. Да и сам Тэхён не знал, что у него будет такая реакция на унизительное желание. Это бесконечно стыдно, но в то же время мучительно возбуждающе. Чонгук видит, как тот борется с собой. Наблюдает за чужими жалкими попытками с лёгкой улыбкой на лице, которая становится шире, когда Ким поднимается с места и с раздражением вырывает из его рук ошейник, тут же скрываясь в ванной. Так и хочется крикнуть ему вслед «Хороший мальчик», но вместо этого Чон бросает: — Зажимы можешь не использовать. Он же не изверг какой-то. Но чувствует себя настоящим извращенцем, когда дверь ванной открывается и на пороге стоит Ким — лицо красное, взгляд сердитый, но вместе с тем потерянный; растянутая чёрная футболка сползла на одно плечо, открывая вид на золотистую кожу и острые ключицы. Со стороны это, вероятно, выглядит нелепо — домашние шорты, потасканная футболка и ошейник из дорогой кожи, но Чонгуку так нравится даже больше. Тэхён без своего образа отбитого рокера выглядит более уязвимым. То, что нужно. — Сидеть, — командует Чон. — Ты перегибаешь, певичка, — Ким всё пытается держать оборону. — Я тебе не… — Я сказал сидеть, — со сталью в голосе. И, чёрт, тот действительно опускается на колени, широко распахнув глаза. В них — страх, осознание собственного поражения и плохо скрываемый интерес, что будет дальше. Чонгуку хочется большего, хочется сломать его, заставить чувствовать себя униженным, но всё, что он может — завороженно смотреть на такого Тэхёна и понимать, что сломался сам. В действительности же, это произошло давно, с того самого поцелуя, но сейчас это ощущается слишком остро. — А теперь становись на четвереньки и как послушный пёсик ползи к своему хозяину, — хрипит Чон, одёргивая край своей длинной серой футболки в попытке прикрыть нарастающее возбуждение. Держать себя в руках дьявольски сложно, наблюдая за тем, как Ким, шумно выдохнув через нос, выполняет просьбу — вытирает вспотевшие ладони о шорты, ставит их на пол и, пряча стыдливый взгляд, ползёт к хозяину. Металлические цепочки тихо звенят, ударяясь друг о друга, Тэхён морщится от того, как неприятно кожа на коленях впивается в твёрдый паркет, но смиренно терпит, приближаясь к Чону. Останавливается у его ног, поднимает голову, смотря нечитаемым взглядом, и замирает. — Хороший мальчик, — урчит Чонгук, позволяя себе вольность — зарывается пальцами в чёрные кудри Кима, массирует кожу, слегка царапая короткими ногтями, и видит, как тот прикрывает глаза, шумно выдыхая. — Нравится быть послушным? Всё идёт совершенно не по плану. Да и был ли вообще какой-то план? Чон уже ничего не помнит и плохо соображает, смотря на парня сверху вниз. Он снова проебался, одев на Тэхёна ошейник в попытке наказать и унизить, потому что от одного вида этой развратной картины член наливается кровью. — Что мне ещё сделать? — едва слышно спрашивает Ким, приоткрыв глаза и встретившись смиренным взглядом с Чонгуком. — А что ты хочешь? — Просто скажи, что мне сделать, — поверженно выдыхает тот, принимая правила этой незатейливой игры. В этот момент Чон в своей голове отчётливо слышит щелчок спускового крючка. Осознание, что перед ним стоит на коленях Ким Тэхён и покорно предлагает себя, заставляет потерять связь с реальностью. Он резко тянет за цепочку вверх, не заботясь о том, что может сделать больно, а Тэхён послушно поднимается, смотря разбито — понимает, что весь его образ самоуверенного плохиша растворился бесследно в тот момент, когда он опустился на колени. И это его заводит. Ощущение беспомощности, уязвимости и подчинения сносит крышу. Ким первый подаётся вперёд, как только его губы оказываются на одном уровне с чонгуковыми. Он буквально вгрызается в них, больно кусается, тут же зализывая; целует так, будто изголодался по ласке, и задушенно всхлипывает, когда Чон снова тянет за поводок, заставляя вернуться на колени. — Какой непослушный пёсик, — наигранно журит его Чонгук, качая головой. — Тебе кто-то разрешал целовать меня? — Нет, — гулко сглатывает тот и отворачивается к стене, безуспешно пытаясь скрыть смущение. Но всё ещё пытается создать хотя бы видимость сопротивления, добавляя: — Разве я долж... — На меня смотри, — Чонгук дёргает за поводок, будто пытается приструнить непослушного щенка. Ждёт, когда на него поднимут взгляд и кивает вниз, к своему паху, где сквозь ткань штанов видно, как крепко у него стоит. — Должен. Видишь, чего ты добился своей непокорностью? Исправляй теперь. — Как я могу это исправить? — Тэхён растерянно хлопает ресницами. — Ты так жалко притворяешься, будто ничего не понимаешь. Нравятся грязные разговорчики? — хмыкает Чон. — Хорошо. Я расскажу пошагово, что тебе следует делать, — и пока правая рука всё ещё держит поводок, другой он приподнимает свою футболку, хватает пальцами резинку спортивных штанов вместе с боксерами и тянет вниз. Облегчённо выдыхает, когда сочащийся смазкой член больше не сдавливает тканью, и, собрав капельку предэякулята с головки большим пальцем, размазывает его по приоткрытым губам Кима. — Открой рот шире, — ждёт, пока его приказ выполнят, и давит подушечкой на горячий влажный язык, смешивая слюну с собственной смазкой. — Тебе нравится? — а в ответ лишь приглушённое мычание и томный взгляд из-под подрагивающих ресниц. Брови Тэхёна сведены к переносице, губами он плотно обхватывает палец, втягивает щёки, горящие румянцем, и начинает медленно посасывать, двигая головой. Чонгук утробно рычит, внимательно наблюдая за тем, как Ким сгорает от стыда, но не останавливается — старательно облизывает, обсасывает, добавляя больше слюны, и тяжело дышит. — Ты так стараешься, — со смешком бросает Чон. — Настоящий послушный пёсик, хочешь угодить своему хозяину? Ему не отвечают. Кажется, Тэхён вообще забыл, как говорить — лишь смотрит разбито, замерев, и послушно открывает рот шире, когда Чонгук убирает руку, влажными пальцами обхватывает член у основания и проводит головкой по нижней губе Кима. — Высунь язык. Всхлипнув, Тэхён послушно выполняет очередной приказ и крепко зажмуривается, когда чувствует, как сильно крупная головка несколько раз мокро шлёпается о язык, причиняя лёгкую боль. — Видел бы ты себя, Ким, — хрипит Чонгук, проталкивая член глубже в горячий рот. — Стоишь на коленях перед своим врагом, такой покорный и безропотный, — произносит приторно-сладким голосом и видит, как действуют эти слова на Тэхёна — тот заламывает брови, сдерживаясь, чтобы не застонать вслух, ёрзает, сидя на коленях, пытаясь получить хоть какое-то трение для собственного возбуждения. И всё становится слишком очевидным для Чона. — Любишь, когда с тобой обращаются, как со шлюшкой, да? Любишь, когда тобой пользуются? Тот лишь отрицательно машет головой, насколько это возможно с членом во рту. Но кого он пытается обмануть? Его скулёж, пока он послушно отсасывает, вбирая наполовину, говорит сам за себя. Эти звуки — мёд для ушей Чонгука. Их хочется слушать, слушать, слушать. То, как Тэхён давится, закашливается, когда Чон пытается войти глубже, как хнычет от чувства беспомощности — срывает крышу, отключая рассудок. Чону нравится, когда так — грубо, на грани, и, кажется, Киму тоже. — Расслабь горло и дыши носом, — одной рукой он тянет за поводок на себя, заставляя Тэхёна шире открыть рот, чтобы заглотить больше, а второй грубо хватает того за тёмные пряди, с силой сжимая. Ким едва не срывается на плач — его глотку распирает от крупного члена, челюсть неприятно ноет, слюна собирается в уголках губ, пошло стекая по подбородку, отчего комнату заполняют грязные хлюпающие звуки и хныканье Тэхёна, но Чонгук не спешит останавливаться — он слишком долго об этом мечтал. А когда видит, как тот кладёт руку на свой пах, сжимая сквозь ткань стоящий колом член, слегка надавливает ногой на его костяшки пальцев, холодно бросая: — Даже не смей, пёсик, я не разрешал тебе. Ким поднимает взгляд, полный немой мольбы, а из груди Чонгука вырывается протяжный стон, потому что это невозможно — тот такой затраханный, раскрасневшийся, мокрый от слюны и смазки; такой просящий, буквально умоляющий о внимании к себе, что в этот момент Чону хочется отдать ему всё и даже больше, но он непреклонен — хотел наказать Тэхёна, вот и наказывает, наслаждаясь его плаксивыми стонами. — А я-то думаю, что это за скулёж. А это Ким горлом работает, — он со смешком возвращает ему ту самую фразу, ударившую по самолюбию, и с наслаждением наблюдает, как Тэхёна буквально плавит от этого — тот бы легко мог сгореть от стыда, но не успевает даже вдоха сделать, как Чон хватает его голову двумя руками, больно сжимая вьющиеся пряди меж пальцев, и начинает вбиваться в податливое горло — размашисто, со вкусом, упиваясь тем, как Ким срывается на громкие, отчаянные стоны, пуская по члену вибрации; как пытается сглотнуть, утробно мыча, чтобы пропустить ствол глубже в глотку, при этом больно впивается пальцами в бёдра Чонгука, вероятно, оставляя на коже следы. И, блядство, Чону кажется, что он сейчас просто взорвётся, заполнив этот горячий рот спермой, но не хочет заканчивать так быстро, а потому отстраняется и ждёт, пока Тэхён поднимет на него заплаканный взгляд. — Ты так хорошо справляешься. Любишь, когда тебя имеют, как вещь? — Чон, блядь, прекрати говорить это, — едва слышно хрипит Ким. Но он просит не потому, что ему это не нравится, а потому что боится позорно спустить прямо в шорты, даже не касаясь себя, и ещё больше унизиться в глазах Чонгука. — Я сам решу, что мне говорить. А ты лишь покорно будешь слушать и принимать всё, что тебе дают, ведь так? Я же вижу, что тебе это нравится. Вижу, какой ты грязный, Ким, — шелестит Чон, слишком нежно касаясь подбородка Тэхёна и размазывая по нему вязкую слюну, смешавшуюся со смазкой. А затем наклоняется и мокро целует, проталкивая язык глубоко в рот и чувствуя солоноватый привкус, оставшийся на припухших губах. — Но ты можешь остановить меня, если хочешь, и мы забудем то, что здесь произошло. А можешь снять с себя эти грёбаные тряпки, и я обещаю, что ты будешь рыдать от того, насколько тебе хорошо, — шепчет прямо в губы. На раздумья Ким тратит всего несколько жалких секунд, даже не пытается строить из себя недотрогу, потому что не видит в этом смысла. Чонгук читает его как открытую книгу, видит, что творит с ним своими грязными, унизительными фразами и требованием подчиняться. Да и здесь не нужно быть провидцем, чтобы понять это — эмоции Тэхёна говорят сами за себя. Ему нравится быть послушным, нравится, когда его используют, как заправскую шлюху, и это всё ещё одуряюще стыдно, но вместе с тем запредельно хорошо — настолько, что хочется беспрекословно сдаться. На ватных, дрожащих от мучительного возбуждения ногах Ким поднимается с колен, вытирая тыльной стороной ладони влагу с лица, и медленно, смотря прямо в глаза Чона сломленным взглядом, хватается за резинку шортов и неторопливо стягивает с себя, а после, неловко пошатнувшись, перешагивает через них, оказываясь ещё ближе к Чонгуку. — Да ты, блядь, издеваешься… — Чон заламывает брови, видя из-под края кимовой футболки пунцовую головку, из кончика которой капает капля прозрачной смазки прямо на паркет. Этот паршивец не надел бельё. Он всё это время, сука, был без него. — Это что такое, Тэхён? — строго спрашивает Чон, будто отчитывая, и задирает на нём футболку до груди, жадно рассматривая торчащие соски, голый торс, а следом опускается взглядом ниже, к налитому кровью члену и поджавшимся яичкам, которые уже наверняка болят, настойчиво требуя разрядки. — Какая же ты шлюшка… Тело Кима содрогается от нового всхлипа, он больно прикусывает нижнюю губу и жмурится до мушек перед глазами. Ему стыдно за то, насколько нравится всё происходящее, нравится, что Чонгук видит его вот таким — уязвимым, слабым, чрезмерно чувствительным и жаждущим. Он перехватывает край футболки из рук Чона и стягивает её через голову, звеня металлическими цепочками поводка. И снова смущается, потому что стоит теперь совершенно обнажённым — как телом, так и эмоциями. — Чон, прикоснись ко мне, — Тэхён старается звучать твёрдо, но голос предательски дрожит. — Я очень хочу кончить, пожал… — Ты думаешь, меня волнует, чего ты хочешь? — жёстко обрывает его Чонгук, быстрым движением срывая с себя футболку. — Ты должен заслужить это, — добавляет приказным тоном, ловко избавляясь от остатков одежды. — И я даже знаю как. Придумал прекрасное применение твоему острому язычку, Ким. И тот абсолютно не сопротивляется, когда его за поводок ведут в спальню. Следует молча, вопреки смущению предвкушая очередное наказание Чона за годы университетских стычек. Он не произносит ни слова, когда ему велят лечь на огромную кровать, застеленную графитово-серым постельным бельём, выключают свет, оставляя гореть только прикроватную бра, и достают из тумбочки бутылёк смазки и ленту презервативов, бросая к подушке. Послушно лежит на мягких простынях даже тогда, когда Чонгук оставляет его одного, уйдя в ванную, и с замиранием сердца ждёт его возвращения, догадываясь, что последует дальше. К себе не прикасается — не разрешали. Он пытается разобраться и понять, почему его тело и мозг так реагируют на всё происходящее, но всё тщетно — собрать мысли в кучу получается с трудом. Кожа будто пылает изнутри, ему хочется, чтобы всё наконец закончилось, но одновременно с этим — чтобы это продолжалось вечность. Ким вздрагивает, когда дверь в спальню открывается, пуская в полумрак комнаты широкую полоску света, и затуманенным взглядом наблюдает за тем, как Чонгук тихой поступью, будто большой хищный кот, направляется в его сторону, по пути скинув полотенце с обнажённых бёдер. — Успел соскучиться? — спрашивает елейным голосом, забираясь на кровать и нависая над Тэхёном. Его руки, увитые россыпью татуировок, упираются в подушку по бокам от головы Кима, а взгляд, наполненный похотью, расслабленно блуждает по прекрасному лицу, пока не останавливается на искусанных губах. — Отвечай, когда тебя спрашивают, — добавляет уже строже, в противовес словам оставляя лёгкий, слишком нежный поцелуй на скуле. — Нет, — выдавливает из себя Ким на выдохе, а сам льнёт ближе, выгибается навстречу, желая получить больше прикосновений. — Не успел, певичка. — Неправильный ответ, — хмыкает Чон, приподнимаясь и седлая бёдра Тэхёна. — Снова дерзишь. Но я знаю ещё один способ, как заткнуть твой чрезмерно болтливый рот, — он осторожно проводит ногтями по нежной коже кимового члена, слегка царапая, отчего тот вновь начинает хныкать, извиваясь и толкаясь в воздух. — Сейчас ты вылижешь меня, Ким, и сделаешь это хорошо. Мокро и со вкусом, да? — Чёрт, да… — сквозь приглушённый стон. — Хороший мальчик, — ласковый шёпот разносится в тишине комнаты, отскакивая от погружённых во мрак стен и оседая сладостью в лёгких. — Ты должен постараться, — напоминает Чонгук, разворачиваясь спиной и подвигаясь задницей ближе к голове Тэхёна. Уперевшись руками в его грудь, Чон наощупь находит цепочку поводка и дёргает на себя, утробно рыча от того, как прохладный металл впивается в промежность, заставляя при этом Кима вжаться лицом в упругие половинки и громко простонать. — Ну же, хоть раз в жизни используй свой язык с пользой, Ким, — произносит с нажимом, но тут же несдержанно всхлипывает, чувствуя, как длинные пальцы раздвигают его ягодицы и влажный язык размашисто проходится по сжавшемуся колечку мышц. Это слишком. Слишком для Тэхёна, который не привык быть ведомым, но сейчас ловит особенный кайф от неправильности происходящего, вылизывая своего извечного соперника так грязно, что слюна мелкими ручьями стекает по подбородку к шее и ушам, оставаясь мокрыми пятнами на подушке. Это слишком для Чонгука, который хотел поставить Кима на место, злясь за то, что не смог контролировать собственные чувства и забыть тот грёбаный поцелуй, а сейчас буквально срывается на скулёж, ощущая, как горячий язык толкается внутрь него, сводя с ума; как больно Тэхён впивается пальцами в бёдра, пытаясь прижать ближе к себе, чтобы угодить, чтобы сделать приятно так, как никто и никогда. Чон развязно ёрзает задницей по чужому лицу, размазывая вязкую слюну по щекам, подбородку и носу, и сжимает член Кима у основания, не давая тому ненароком кончить от неконтролируемого возбуждения. Указательным пальцем он собирает смазку, собравшуюся в лужицу на животе Тэхёна, и, заведя руку за спину, наощупь находит губы Кима и проталкивает палец ему в рот, слыша позади протяжный стон. — Я хочу съесть тебя, Чон. Ты слишком вкусный, — впервые за долгое время заговаривает Тэхён, втягивая нежную кожу вокруг ануса в рот, громко хлюпая от количества слюны. Его голос такой низкий, хриплый и невозможно горячий, а слова, слетающие с влажных губ, въедаются в сознание сладкой патокой, заставляя Чонгука выстанывать что-то несвязное, совершенно безрассудное и постыдное, периодически срываясь на крики. Невыносимо. Слишком неправильно, но так, чёрт возьми, хорошо. Чону кажется, что он горит. Кажется, что он сейчас буквально расплавится, останется мокрым пятном на простынях и коже Тэхёна, слившись с пóтом разгорячённых тел, густой слюной и солоноватой смазкой. Его разум цепляется за реальность из последних сил, едва удерживая на волнах безумия и сумасшедшего удовольствия, и Чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы слезть с Кима, улёгшись рядом, и не дать себе утонуть окончательно. Он рассеянным взглядом окидывает такое желанное тело, пылающее и покрытое испариной, и хочет в голос взвыть от жажды обладать им, присвоить себе, заставить задыхаться от чувств и забыть собственное имя. — Тэ-хён… — шёпотом и по слогам, — Тэхён… Тэ… — смакуя на кончике языка прежде ненавистное имя, а сейчас звучащее слишком сладко и необходимо в стенах этой комнаты. — Пожалуйста, Чонгук, — Ким зажмуривается и тянется подрагивающими пальцами к собственному члену, ноющему и требующему внимания, но получает болезненный шлепок по руке. — Не смей. — Я больше не могу, — тянет плаксиво, получая новую вспышку удовольствия от очередного осознания своей беспомощности. Он может кончить хоть сейчас только от мысли об этом, но покорно сдерживается, потому что сказали: нельзя. — Можешь. Я покажу тебе сейчас, что ты и не на такое способен, — урчит Чонгук, вновь нависая над хныкающим Кимом. Мажет губами по его лицу, оставляя беспорядочные поцелуи на пылающей коже, опускается к влажным губам, чтобы потом бесцеремонно ворваться языком в послушно приоткрытый рот и вылизывать так, будто хочет испить того до дна. — Перевернись на живот, — с трудом оторвавшись спустя долгие минуты, приказывает Чон. Тэхён скулит, когда его сочащийся смазкой член трётся о мягкую ткань простыни, оставляя смущающе-влажное пятно на постельном белье. Он словно заведённый пытается ёрзать, толкаться в матрас, гонясь за удовольствием, и вскрикивает, когда его с силой шлёпают по ягодице, наказывая за непослушание. Чёрт, какой же он нуждающийся сейчас, как же низко он пал, позволяя Чонгуку вести себя так с ним. Но он не может этому противостоять. И не хочет, чувствуя обжигающие прикосновения по всему телу. Его касаются слишком нежно, будто извиняясь; горячим дыханием опаляют кожу спины, провожая каждый позвонок влажными поцелуями и слизывая солёную влагу искусанными губами. Ким рассыпается на простынях, бормоча что-то несвязное в подушку, когда чувствует внутри себя палец, обильно смоченный смазкой. Непроизвольно сжимается, за что получает лёгкий укус на загривке, срываясь на очередной стон и чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз. Он так хочет кончить, чёрт возьми. И кричит об этом как обезумевший, когда его, не жалея, имеют уже тремя пальцами, из раза в раз попадая по простате, словно издеваясь. — Чон… П-пожалуйста… Я не могу… Не могу… — Ким чувствует себя жалким, крошечным и зависимым от чужих касаний, умоляя обратить на него внимание. — Только посмотри на себя, — медленно произносит Чонгук, дразнящими движениями оглаживая нежную кожу вокруг растянутого входа. — Просишь член, как течная сучка. Встань на четвереньки, покажи, как сильно ты хочешь быть заполненным. Тэхён мелко дрожит, становясь на колени и упираясь руками в подушку. Слышит позади себя звук разрывающейся плёнки, следом тяжёлый выдох Чона, пока тот натягивает резинку, и срывается на крик, когда в него входят одним слитным движением. В ушах звенит, чувство наполненности будоражит, разгоняя по венам кровь, а с губ срываются хриплые стоны от каждого быстрого толчка, отдающегося электрическим разрядом по позвоночнику. Чонгук его не жалеет — сразу трахает так остервенело и рьяно, будто хочет лишить рассудка. — Как думаешь, что сказали бы твои поклонники, увидев, как ты скулишь и подмахиваешь, пока тебя насаживают на член? — замедлившись, Чонгук прижимается бёдрами к заднице и ведёт ими по кругу, мучительно стимулируя простату головкой и слыша громкие всхлипы Тэхёна. — Такой серьёзный, такой опасный рокер… Ты стал заложником собственного образа, Ким. На самом деле, тебе нравится быть покорной подстилкой, — вжавшись в спину Тэхёна, Чон нащупывает поводок и тянет на себя, заставляя того отчаянно хрипеть, задрав голову и выгибаясь в пояснице. Сорвавшись на сумасшедшую скорость, Чонгук вбивается в податливое тело, громко шлёпаясь лобком о ягодицы и слегка натягивая чёртовы металлические цепочки. Ему крышу рвёт от того, как плотно его сжимают тугие стенки; как громко и сладко умоляют дать кончить, не смея ослушаться. — Можно мне… П-пожалуйста, мне н-нужно, — разбито всхлипывает Ким, дрожа всем телом в предоргазменной истерии, и едва не теряет сознание, когда его член сжимают у основания, разрушая приближающийся оргазм. — Потерпи ещё чуть-чуть, мой хороший. Внезапно слишком ласковый голос Чонгука заставляет застывшие в глазах слёзы сорваться по щекам, а руки тянуться, желая прикоснуться к чужой коже, когда его переворачивают на спину и входят под другим углом, сразу наращивая темп. Ким царапается, как обезумевший, не волнуясь о том, что причиняет боль, крепко обхватывает Чона ногами за поясницу, пытаясь двигаться навстречу, но едва может шевелиться, из последних сил извиваясь на простынях. С губ вновь срывается бессвязный лепет, который тут же нежно сцеловывают, Тэхён теряется в собственных ощущениях, балансируя на грани сознания, но всплывает на поверхность, слыша твёрдое: — Кончай. Тело сводит сумасшедшей судорогой, Ким кончает себе на живот с громким криком и, кажется, отключается на несколько секунд, не видя под сомкнутыми веками ничего, кроме разноцветных пятен. Где-то на периферии сознания он чувствует, как Чонгук содрогается от собственного оргазма, изливаясь в презерватив, а после тот грузно падает на соседнюю подушку, тяжело дыша. — Ким, — зовёт тихо, повернув голову. — Эй, Тэ… Ты в порядке? — и, потянувшись рукой, нежно убирает прилипшую чёлку со лба Тэхёна. — Я не переборщил? — Я убью тебя, певичка. Но это будет потом. А сейчас обними меня, — едва шевеля губами, отвечает тот, не открывая глаз. — Ты весь в сперме, слюне и смазке, фу, — фыркает Чон, но вопреки словам придвигается ближе, кончиками пальцев собирая мурашки с чужой горячей кожи. — И кто в этом виноват? Я вообще-то мюзикл приехал посмотреть, а в итоге чуть не помер, — сквозь смешок бросает Ким. — В следующий раз говори, если понимаешь, что совсем не можешь терпеть. Я не хочу, чтобы ты ляпнулся без чувств. — В следующий раз? — повернувшись, Тэхён вскидывает бровь, приподняв уголки губ в довольной улыбке. — А ты думаешь, его не будет? — хмурится Чон, рисуя подушечкой пальца незамысловатые узоры на груди Кима. — Спорим, не будет? — улыбка Тэхёна становится шире, а сам он, чуть приподнявшись, сокращает расстояние между ними, опаляя горячим дыханием чужие губы. — Спорим, ты проиграешь?