Темнота

Дорогу к храму Берилл за все прошедшие годы выучила лучше, чем собственные пальцы на руках, но сегодня почему-то несколько раз останавливалась в замешательстве, теряя направление. Может, все дело было в темноте – ночь выдалась пасмурная и безлунная, – а может, в тяжелой влажной жаре, которая опустилась этим летом на столицу. Собственно, из-за жары Берилл и решила отправиться ночью – надеялась, будет прохладнее. Прохладнее не было. Было душно, и когда она свернула с дороги и зашла в лес, в воздухе неприятно запахло чем-то сладковатым. Запах забивался в ноздри и в горло, как будто даже резал глаза. Фонарь, который Берилл предусмотрительно захватила с собой, качался в руках, и его свет, голубоватый и неровный, плясал по ветвям деревьев и кустарников, и по выщербленным каменным ступеням, ведущим к храму. Лес как будто замер – ни шороха, ни стрекота насекомых, ни дуновения ветра. Останавливаясь, чтобы отдышаться, Берилл убеждала себя, что сама выискивает вокруг таинственные знамения, но особенной убедительностью она никогда не отличалась. Взять себя в руки ей удалось только у самого входа в храм – довольно узкой неровной трещины в покрытых мхом стенах. Неловко коснувшись стены кончиками пальцев, Берилл улыбнулась, и вся тревога, преследовавшая ее по дороге сюда, неожиданно иссякла. Она была дома. Храм встретил ее темнотой и тишиной, но не такой, как в лесу, а мягкой, густой и шершавой, как старый бархат. Берилл даже накрыла фонарь краем плаща, оставив ровно столько света, чтобы не запнуться о что-нибудь в темноте. Сколько лет уже она приходила сюда, а храм никогда не менялся. В столице сменялись года, перестраивали улицы, ремонтировали или сносили дома, с головокружительной скоростью менялись придворные, которым Берилл подносила чай и за которыми убирала постели – а храм не менялся. Такой же, как когда она девятилетней девочкой обнаружила его, сбежав из дома и заблудившись в лесу. Те же стены, заросшие буйной зеленью, и тихий, на грани слышимости, стук капель воды, падающих с потолка в дальнем конце главного зала. Здесь, в этой обволакивающей темноте, Берилл впервые почувствовала себя в безопасности. Ни разу за все эти годы она не пожалела, что сбежала из дома, от родителей и братьев, пахнущих рыбой и дешевым вином, и ни разу за все эти годы она не вернулась туда. Теперь дом ждал ее здесь, дом – и голос. В главном зале, почти сразу у входа, зелень отступала, оставляя только шершавый камень пола и стен, и едва заметный запах влажной пыли. Берилл оставила у порога фонарь и разулась – здесь больше не нужно было опасаться споткнуться, пол был ровный и пустой – до самого алтаря. И ей нравилось чувствовать подошвами ног прохладный камень, как будто каждый шаг по нему наполнял ее спокойствием и умиротворением. Ее здесь ждут. Ей здесь рады. Здесь ее место, и она так скучала!.. Стоило ей сделать несколько шагов, как голос позвал, словно откликаясь на ее мысли: – Берилл, дитя. Берилл ускорила шаг, едва ли не пританцовывая нетерпеливо. – Ближе, милая, я так долго тебя ждала. Голос был везде и нигде, он заполнял зал, эхом отдаваясь от стен – и при этом удивительным образом звучал только у Берилл в голове, говорил только ей, только ее спрашивал, просил, утешал. Голос был мягким и гулким, тихим, но оглушающим, и спокойным, и ласковым, теплым – как объятия матери, которых Берилл никогда не знала. Она подошла – почти подбежала – к алтарю, и опустилась на колени у его подножия, торопливо склонила голову на каменную поверхность. – Я так рада тебе, дитя. Темнота за алтарем, живая, дышащая и чуткая, коснулась виска Берилл, осторожно перебирая волосы, и она отозвалась, эхом вторя голосу: – Я так рада тебе... Она была – спокойной тихой рекой, темными ночными водами, и они текли сквозь Берилл, наполняя ее тяжестью и теплом, и почти болезненным ощущением не нежности даже – нужности, острой и сладкой необходимости. Темнота касалась кожи Берилл, ее глаз, щек и губ, и их обоюдная тоска и нужда друг в друге была – как отражение в темной воде реки. Богиня, как же она скучала. Голос отозвался ей тихо, почти неслышно: – Я так же тосковала о тебе, Берилл, – и собственное имя отозвалось у Берилл под сердцем сладкой тянущей болью. – Скоро нам не придется больше расставаться. Берилл улыбнулась, ловя темноту губами, вдохнула прерывисто. Совсем скоро. – Ты знаешь, что нужно делать, не так ли, милая? Берилл знала, и от этого ее сердце билось быстрей и быстрей, и казалось, что оно вот-вот выскочит из горла. Она знала, что нужно сделать, но еще несколько восхитительно долгих секунд медлила, стремясь продлить эти легкие, чуткие касания, и холод камня под щекой, и тяжелое влажное дыхание в темноте совсем рядом. Но наконец она подняла голову с алтаря и, потянувшись в сторону, достала из сумки небольшой сверток. Облизнула пересохшие от волнения губы, раздвинула ткань и медленно положила содержимое свертка на алтарь. Обрывок ткани, запачканный кровью – с тренировки генерала Кунсайта. Длинный вьющийся темный волос с подушки генерала Нефрита. Короткий курчавый светлый – из ванной генерала Джедайта. И целая рыжая прядь – генерал Зойсайт как раз на днях решил подстричься. Придворные никогда не обращают внимание на прислугу – что ей нужно, что она делает и что откуда берет – если только это не драгоценные украшения или позолоченные столовые приборы. Никто вообще никогда не обращал внимания на Берилл, никому не было до нее дела. Почти никому. Темнота накрыла алтарь бархатным пологом – и откатилась с тихим, сладостным вздохом – облегчения? блаженства? счастья? Отражение этих чувств нахлынуло на Берилл тяжелой горячей волной, и она непроизвольно подалась вперед. – Ты замечательно потрудилась, дитя, – голос обволакивал ее, обнимал, убаюкивал, успокаивая быстро бьющееся сердце. – Ты все сделала правильно. Берилл улыбнулась – широко и ясно, так, как не улыбалась нигде больше, только здесь. Она все сделала правильно, хвала Богине. И, помедлив короткое мгновение, она несмело подвинулась еще ближе. В ответ на этот робкий жест голос задрожал, коротко и отчетливо, и Берилл не сразу сообразила, что он смеется. Этот смех был – как рокот прибоя и раскаты грома, и тихий шорох гравия, и звон колоколов. И осознание того, что все это – ей, для нее, благодаря ей – наполнило Берилл сладким тягостным трепетом. Она склонилась ниже, подставляя голову тяжелым мягким касаниям. Но темнота качнулась вперед и, легким движением скользя ей под подбородок, заставила ее поднять лицо. – Посмотри на меня, милая. Смотри в меня, как в себя, ведь сейчас я и стану – ты, часть тебя, суть твоя, твое истинное предназначение – служба мне. Голос звучал, как заклинание, и Берилл внимала каждому слову, восхитительно немея внутри. – Войди в меня, дитя, и прими, как сосуд – воду, пей меня, как единственное, что утолит твою жажду. Завороженная, Берилл поднялась с колен, обе ее руки безвольно опустились вдоль тела, все ее существо подалось вперед, жадно, тоскующе, сладостно; она сделала шаг. Темнота коснулась ее плеч, обняла ласково, как мать обнимает ребенка, неистово, как мужчина обнимает возлюбленную, требовательно, как дитя ждет ласки родителя. Темнота была теплой и обжигающе ледяной, сладкой и чуть горчащей, пахла водой, и железом, и мокрой землей, и черной беззвездной ночью. Темнота была бесконечно старой и новорожденной, безжалостно нежной и сладостно беспощадной, темнота звала ее и нуждалась в ней, только в ней, в ней одной. Темнота была черной и безымянной; и Берилл неслышно сухими губами прошептала ее имя: – Металлия... Не отводя глаз, Берилл протянула вперед ладонь и нетерпеливо, неловко забралась на алтарь. Темнота сомкнулась вокруг нее.