русская грязь

товарняк отбивал колесами ритм сердца, проезжая мимо станции таганрог-1. никита сидел на рельсе соседнего пути носом вжимаясь в стальную стенку вагона. мелкий дождь ронял слезы на его нефорский сплит – личный символ постмодерна – и на пахнущую перестройкой дубленку. глаза жалко моргали, ведомые инстинктом самосохранения, защищая глаза, украденные у рыбы, от мелькающих вагонов. заряженый «грач» вжимался в спину, придавленный измученным ремнем, который и являлся тем честным словом, на котором висели резко поогромневшие джинсы. мода, тьфу ее.  ободрав нос в кровь об поезд, никита достал пачку темного донского табака, немного помятую по углам, и прикурил от спички из пошедшего волнами от воды коробка. дождь уже прибил пыль, и к вони железной дороги примешался легкий запах мокрой земли, который он так любил. в кармане лежал маленький плеер, игравший никите в уши песни «наутилуса». в какой-то момент к терпкому аромату дон табака примешивается химозная ваниль. он его придумал конечно. существующие люди не пахнут так омерзительно прекрасно. тонкие пальцы с ободраннными черными ногтями проползают в поле его зрения, не требуя, но и не давая о себе забыть. выглядя, наверное, глупо, никита протягивает фантазии коробок со спичками. поезд гремит, он не слышит звука падения коробка, но не проверяет.  она уходит также, как и появляется, не говоря ни слова, просто исчезая из поля зрения. хотя может она и говорит, но никита не хочет ее слушать. он хочет всадить пулю себе в висок.  в подъезде хрущевки воняет трупами надежд и жизнью, которую не выбирали. замок как обычно заклинивает, но менять нет смысла, никита тут не на долго. из окна кухни слышно смех молодежи. они ровесники с никитой, но никита ощущает между ними пропасть. не включая свет, садится на подоконник, сдвинув москитную сетку, которая все равно не выполняла свои функции в середине февраля, включает что-то на плеере и закуривает очередную сигарету. когда пальцы приобретают синюшный оттенок, никита ложится спать здесь же на диване. идти куда-то нет смысла, все равно же умрет. под подушкой удобно устраивается заряженный «грач».  плеер разряжается, когда никита хочет выйти на перекур во двор, а не свисать с окна. он садится под стенкой трансформаторной и закуривает. мерзкий запах химозной ванили не перебивает даже дон табак. она все же говорит. никита слушает краем уха про семью, про отца алкаша, про одиночество, про пустоту, про бойцовский клуб. она ушла не прощаясь, скрывшись в доме напротив, а никите понадобилась еще сигарета.  в подворотне пел «грач». пел христос на серебряном распятии, выглядывавший из-за ворота дубленки. пел бутусов в наушниках про апостола андрея. пел постмодерновый ветер. пели два трупа о легкой наживе. пел март, встречая весну. только никита не пел. устало опустив плечи он закурил, усевшись рядом с хачами с прострелеными головами. пока на шум не сбегутся зеваки у него было минут пять.  а она пела. тихо и на иностранном, но бутусову приходилось помолчать в эти моменты. когда она уходила, чавкая палеными кедами по русской грязи он назвал номер. 6. она запнулась, но не обернулась. бутусов запел «крылья», а никита развернулся к подъезду. рыбьи глаза стеклянно отражали стеклянный свет солнца. весна была мерзкой. ее кеды месили русскую грязь. во дворе рядом с дырявым телом ее отца курил никита, уставившись на развороченные мозги рыбьими глазами. она вышла из квартиры номер шесть, из его подъезда. ночью шел дождь. она позвонила в дверь и было уже поздно придумывать ее обратно. с черных волос на драный ламинат капали слезы христа. с белых щек на драный ламинат капали слезы ангела. розовый рассвет над хрущевками, темный донской табак, химозная ваниль, четыре патрона, на деревьях набухают почки.  они связаны. тайной. целью. болью. пустотой. очередной бандит засыпает под песню «грача». рядом с ним курят уже двое. в квартире номер шесть отключили свет, газ и воду. ключи от квартиры номер шесть спали на дне моря так далеко, на сколько смог закинуть тщедушный никита. кажется они встретились в странный период их жизней.  каштаны на глушко только начинали ронять свои цветы. в предрасветных субботних сумерках никита вел дашика за руку по пустой дороге к морю. «грач» доверчиво прижимался к спине светила местного самосуда. порванные на колене колготки, кеды, идущие по чистой дороге капитализма, пушистые черные волосы, насквозь прошахшие мерзкой химозной ванилью. парусом висящие джинсы, странного вида ботинки, пахнущая перестройкой дубленка, двухцветный символ справедливости и постмодерна на голове. пело море, обласканое рассветным солнцем. пели чайки, встречая весну. пел христос на серебряном распятии, освобожденный от жестокой справедливости самосуда. пел последнюю песню «грач», прощаясь с оставшимися двумя пулями. пела дашик что-то на иностранном, мягко улыбаясь. подвывал никита этому иностранному, рассмешив дашик. стекленеющие глаза запечатлели навсегда на сетчатке смеющееся лицо и верного «грача» в слишком маленькой для него руке.  два трупа облизывало жадное море. рядом уже никто не курил. два трупа смотрели стеклянными рыбьими глазами наверх, где их души пели вместе с серебряным христом что-то на иностранном.