White stripe

      Прохладный ветерок колышет верхушки пушистых пальм, заставляя массивные листья покачиваться из стороны в сторону. Они скользят меж собой с характерным скрежетом, таким мягким и убаюкивающим — как будто бы успокаивающим раненую душу.       Прибой подыгрывал их тихой мелодии, последние цикады уже исчезали с крон деревьев. Лишь пара из них игриво заливала берег своим звонким цоканьем, создавая тёплую и беззаботную какофонию — она призывала на время забыться, уйти в себя, прислушаться к подвываниям пальм и бесконечному шуму воды. Закатное солнце переливалось на белёсых волнах, заставляя порой разбивающиеся о песок капли заиграть бриллиантами и рубинами при свете уходящего светила; но затем драгоценности просто исчезали в золотом ковре, что устилал весь пляж. На смену им приходили новые, что точно также разметались по ровному покрову, оставляя после себя лишь неприятный холод и пустоту. Удушающую, но уже до странного привычную. Грех ему жаловаться.       Ноги поджимались к туловищу, прибиваемые руками. Голова, такая же неподъемная и тяжёлая, как и все остальное тело, покоилась на коленях, из-за чего сидячий принимал слегка странную, но вполне удобную позу. Осоловелые глаза — совсем зелёные, без тени примесей иного оттенка, так похожие на сверкающие изумруды — смотрели вдаль. Пусто. На душе до странного пусто.       Юноша не знал, можно ли называть «непривычным» то ощущение, которое приследовало его уже многие годы. Верно, можно — для него каждый раз был в новинку. Одиночество, противное и ужасно острое, прогрызало в нем дыру, в очередной раз пробираясь к только что утешенному сердцу, заставляя его в волнении биться чаще и сильнее. На глазах невольно выступали кристаллы слёз — но на них внимание не было обращено. Не было обращено и тогда, когда капли стали катиться по разгоряченным щекам, оставляя после себя две блестящие, будто бы зеркальные дорожки.       Паршиво. Мия мог справиться со многими чувствами. И делал он это более, чем успешно — но ощущение одиночества побороть навряд ли удастся. Слишком сильно оно было, слишком влиятельно. Он, словно игрок на начальных рангах, совершенно случайно попал к финальному боссу: и остался с ним наедине. Все «друзья», увидившие эволюцию «героя», который старался хоть как-то выйти из ситуации, покинули лобби. И Мие не оставалось ничего. Ничего, кроме продолжения поиска своего пути к успеху, который рано или поздно приведёт одинокого, маленького гения к победе.       Лицо спрятялось в ногах. Волны убаюкивали, пальмы потрескивали — лишь больше хотелось разрыдаться, сорваться и забыть о стыде слез. На пляже он один. В жизни он один. Простая математика.       Солёные драгоценности рекой текут по детским щекам, впитываются в любимую толстовку — и остаются там свидетельством его полного истощения. Морального. А, быть может, даже и физического. Он только переступил порог средней школы, но уже ощущал себя так, как будто был повидавшим жизнь путником, что видел на своём пути предательство, горе, возвращение и бесконечную рутину, что стала стилем жизни. Скучная и однотонная масса.       Неправильно. До обидного это было неправильно.       Гул деревьев вдруг стал разбавляться тихим гомоном, который принудил мальчишку напрячься и стереть следы бессилия зелёным рукавом. Звук с каждой секундой становился все громче — уже через пару секунд он резал уши, неприятно отдавался колокольчиком в мозгу, заставляя перзаж перед глазами плыть. Вскоре присоединился к нему ещё и странный топот: мягкий, словно по песку, но быстрый и тяжёлый, будто бы бежал не один человек вовсе.       — Ми-ия! Долго ты тут нас ждал? — знакомый голос раздался сзади. В нем чувствовались нотки радости, лёгкая хрипотца после бега. Но больше всего в нем Чинэн слышал пламя. Яркое и горячее. Не мог понять точно, чем именно оно являлось — счастье ли, вера, воля, свобода; а может, оно жадно содержало в себе все и сразу.       Впрочем, важно ли это?       Рэки воодушевлял просто своим существованием. Воодушевлял настолько, что изумрудные глаза, ещё пару минут назад покрытые пеленой слепой боли, сразу же стали ясными, как небо, и поднялись на обладателя огненных волос, улыбавшегося во все тридцать два зуба.       — Извини, что долго. Рэки там с лестницы упал, — голос с другой стороны также привлёк у себе внимание, заставляя чуть повернуть голову. Холодный и непоколебиный, но в то же время такой чувственный и добрый — Ланга, самый обычный, но в то же время самый замечательный парнишка, вернувшийся из Канады, состоял из контрастов, не вызывавших у Мии ничего, кроме уважения и доверия. Такие чувства брюнет искренне хотел задушить, но сделать этого не позволял Кян, своим светом сгонявший все сомнения, что медленно отравляли сердце мальчика.       — Не правда! Я споткнулся просто... — возмутился было рыжий, однако тут же был окутан тисками своеобразной песчаной бури, которая заставила его замолчать. Мия, доселе остававшийся несдвинутым, сейчас держал в руках небольшой комочек сухой субстанции, которая медленно рассыпалась сквозь тонкие пальцы: было нетрудно догадаться, кто являлся усмирителем буйства красноглазого.       — Да за что? — фыркнул Рэки, отпянув от сидячего. Теперь он был полностью покрыт крошечными золотистыми частицами, что предательски прилипли к наполовину оголённому телу, отказываясь покидать его даже после своеобразной самоочистки руками. Казалось даже, что от подобных манипуляций песок вовсе въелся в кожу крошечной сыпью.       — Чтоб не возмущался, — подал голос брюнет, хитро хихикая себе в ладонь. Кандалы с него будто бы спадали, ноша становилась на порядок легче.       — Молодец, так ему и надо, — коротко поддержал Мию светловолосый, сажаясь на корточки и набирая в руку песок, который, чуть рассыпавшись обратно, удобно лёг в его руке. Видимо, это была война.       — Не, ну вы вообще обнаглели, — пробурчал Кян, видя, как перед ним расправились две фигуры, — пониже и повыше, но со стороны казавшиеся одинаково опасными, — держащие в ладонях своеобразное оружие, которое сегодня должно было применяться против него. Начав медленно отходить назад, он заметил, что и Ланга с Мией пришли в движение, после чего последний грозно предупредил:       — Беги, слизняк, — и, уверенно сверкая глазами, сорвался на бег, заставляя рыжего испуганно кричать, пока Ланга, кое как поспевавший за ними сзади, удивительно громко смеялся. Мие точно казалось, что такую искреннюю радость он слышал от него впервые.       И в оттаявшем сердце его вдруг поселилась шаткая надежда, что, быть может, отныне все будет хорошо. Хорошо до тех пор, пока Ланга и Рэки будут рядом — а здесь он знал уже точно. Знал, что скейтеры пообещали не бросать. А Мия пообещал довериться. И он не ошибся. У него просто не было права на ошибку.       Ведь он понимал, что чёрной полосе давно пора уступить место белой.