Мартовский кот

Аль-Хайтам проснулся с осязаемым предчувствием того, что сегодня с ним обязательно должно приключиться что-то неладное. Он так и замер, усевшись на кровати, — полусонный, непривычно взъерошенный, с растерянностью во взгляде и откинутым до бедер одеялом. Дрожь поселилась в кончиках его пальцев и все никак не хотела покидать своего пристанища. «Всему виной весна», — неосознанной змейкой из слов пронеслось у него в голове. Но аль-Хайтам тут же поморщился, тряхнул серебристой челкой. Видимо, так секретарь надеялся вернуть себе трезвость рассудка — подобные мысли были ему несвойственны. Но если оставаться предельно честным, то с недавних пор аль-Хайтам и правда начал обнаруживать в себе и в окружающих некоторые перемены. Лица ученых, перекошенные извечно недовольными гримасами, вдруг оттаяли и потеплели. Миновали холода, когда люди грели руки собственным отчаянием. Весна, бесцеремонно вторгающаяся в чужие земли, наконец добралась и до Сумеру. Сощурившись и заслонившись рукой от утреннего солнца, мудрец задумался: «Не могла ли последняя выходка Кавеха быть побочным эффектом благоухающей поры?» По мнению аль-Хайтама, поведение архитектора и без того выходило за рамки разумного, но недавно соседу удалось превзойти самого себя. Всегда сдержанный и спокойный секретарь чуть было не поперхнулся собственным кофе, стоило ему услышать пылкое признание Кавеха. Чувственная эта тирада скорее походила на угрозу, нежели на привычное объяснение в любви. Архитектор обещал вышвырнуть аль-Хайтама за порог его же дома, если секретарь откажется вступить с ним в романтические отношения. Помимо прочего, Кавех запугивал сожителя тем, что обязательно раскроет Академии истинное лицо мудреца, если тот наплевательски отнесется к его чувствам (что именно архитектор подразумевал под его «истинным лицом», аль-Хайтам и вовсе не догадывался). Далее и далее Кавех все причитал о том, что кому-то столь черствому и бессердечному, как секретарь, никогда не понять его душевных терзаний, и лучше бы он, Кавех, утопился, чем высказывал такому неблагодарному цинику весь этот сумбурный монолог. На вопрос аль-Хайтама о том, почему же архитектор действительно не избавил себя от мучений подобным образом, Кавех не ответил и, побагровев от возмущения, убежал в свою комнату чуть ли не в слезах. С того случая прошло уже три дня, а соседи так ни разу и не пересеклись. Кажется, уязвленный архитектор демонстративно засел в своей спальне и даже носа из нее не показывал. Впрочем, если он так жаждал умереть с голоду во имя собственной гордости, то аль-Хайтам не станет ему мешать. В первую очередь секретарю следовало бы позаботиться о собственной шкуре. Сбросив с плеч утреннюю полудрему, он поспешно выглянул в окно. Во дворе, наперегонки охотясь за солнечными бликами, играли мартовские котята. Судя по неокрепшим лапкам, они родились совсем недавно, и теперь впервые наслаждались весенним теплом вместе с другими жителями Сумеру. Один из них — лучисто-рыжий с торчащими ушами и вытянутой мордочкой — был поживее и понахальнее своего юного друга. Стоило только серому котенку ловко зацепиться коготками за хвост солнечного зайчика, как проказник непременно отодвигал его в сторону своим пушистым тельцем и сам клал лапу на светящийся след. Видимо, он находил себя более достойным добытчиком и очень показательно шипел, когда конкурент пытался вернуть свой трофей. При этом в манере его было что-то от взрослого кота — похоже, малыш старательно подражал старшим, изящно выгибая спину и аккуратно вылизывая блестящий золотом мех. «Какое раздутое самомнение», — хмыкнул аль-Хайтам, глядя на бесноватую рыжую моську. В этом мартовском коте он обнаружил удивительное сходство с кое-кем не менее проблемным. Этот кое-кто был столь же импульсивен и заносчив, обладал истинным кошачьим непостоянством и, вероятно, имел при себе все девять жизней, раз после каждой яростной стычки с секретарем возвращался за новой порцией, придумывая все более и более нелепые поводы для ругани. На этом месте нам стоило бы отойти от задумчивой фигуры аль-Хайтама и наконец переместиться в спальню его впечатлительного соседа. Пожалуй, мы могли бы найти Кавеха еще спящим или застать архитектора за работой над новыми чертежами — это всегда успокаивало пылкий нрав сумерского гения. Но кровать давно была застелена, а простыни ее были холодны. Рабочее место тоже пустовало — ни одного свежего наброска, ни одного штриха в раскрытой записной книжке. Впрочем, не стоило бы удивляться, если после своего трехдневного голодания архитектор наконец сменил бы гнев на милость, покинув стены собственной комнаты. Однако ни на кухне, ни в гостевой, ни в общей библиотеке его не оказалось. Мог ли Кавех во избежание столкновения с аль-Хайтамом отправиться завтракать вне дома? Что ж, об этом секретарю только предстояло узнать. За время нашего отсутствия аль-Хайтам успел прокрутить в голове весь список сегодняшних поручений — для начала не мешало бы почтить Академию своим визитом. Он собирался было подняться с кровати, но голень его соприкоснулась с чем-то мягким, теплым — живым. Мудрец тут же отдернул ногу. Мысль, пришедшая аль-Хайтаму на ум, сулила неизбежную головную боль. Одним рывком секретарь откинул одеяло в сторону, и опасения его подтвердились. На легких простынях, свернувшись калачиком, мирно спал Кавех. Безмятежное лицо его больше не выражало оттенков бурного негодования. Щеки светились здоровым румянцем. Губы были едва приоткрыты. Растрепанный, голоногий, похожий на солнце — он лежал в одной своей ночной рубашке и ловил ртом весенний воздух так, что плечи его чуть вздымались при каждом вдохе. — Долго еще намереваешься прохлаждаться? — аль-Хайтам подпер подбородок одной рукой, а другой легонько ущипнул незваного гостя за щеку, терпеливо ожидая чужого пробуждения. Кавех протестующе засопел. Приоткрыл недовольные глаза-щелки. Архитектор еще не успел проснуться, потому физиономия его выглядела скорее нелепой, нежели враждебной. — Что ты здесь делаешь? — с нотками закипающего раздражения промычал Кавех. Видно, извечная неприязнь к соседу была у него в крови. — Думаю, это стоит спрашивать мне, — равнодушно пожал плечами аль-Хайтам. Не желая его слушать, архитектор перевернулся на другой бок и хорошенько потянулся. Затем он попытался нащупать свой драгоценный чемоданчик под прикроватным столиком и очень удивился, когда сделать этого не удалось. Открыв глаза, Кавех поразился еще больше, заметив, что самого столика не было и в помине. Кажется, архитектор начинал осознавать происходящее, ибо в следующую секунду он весь встрепенулся, быстро вскочил на ноги, сделал по комнате круг и вновь вернулся на кровать, не произнося ни слова. — Только не говори мне, что случайно ошибся дверью, — хмыкнул секретарь. По невнятному сопению Кавеха он понял, что только что разоблачил чужой план. — Ладно, меня не волнуют твои оправдания, — безучастно бросил аль-Хайтам. — Возвращайся в свою комнату. Но архитектор и с места не сдвинулся. Кавех так и сидел на краю кровати, направив взгляд в пол, цепляясь пальцами за простынь. — Не пойду, — тихо прошипел он. Аль-Хайтам сделал вид, что не расслышал. Поднялся сам и распахнул перед соседом дверь. — Я никуда не пойду, — упорствовал Кавех. Секретарь разглядел на его лице прежнюю эмоцию — разгоряченность и некоторая надменность сопровождали каждую их ссору. Заметив, что аль-Хайтам не планирует уступать, архитектор ещё сильнее нахмурил брови и сжал губы. — Тебе следовало бы извиниться, — скрестив руки на груди, продолжал он. — Неужели? — глаза мудреца холодно сощурились и укололи гостя. — Я не планирую. — Еще бы, — устало цыкнул Кавех. — Неважно, я пришел не за этим. Меня интересует только твой ответ. Аль-Хайтам задумчиво потер подбородок. Они оба прекрасно знали, что имел в виду архитектор. Однако решительная настойчивость сожителя заставляла мудреца колебаться — не так уж часто Кавех наступал на горло собственной гордости и тайком являлся к нему в спальню. Вернее, еще никогда. Не задумал ли он очередной глупости? — С чего бы мне разговаривать с тем, кто так бесцеремонно нарушает чужое личное пространство и вторгается с расспросами? — осадил соседа академик. — Ты прекрасно знаешь причину, — заметил Кавех, показательно отводя взгляд в сторону. — Нет, не знаю. Аль-Хайтам лишь равнодушно развел руками, поглядывая на архитектора. Про себя он с удивлением отметил сегодняшнюю выдержку вспыльчивого соседа: целых пятнадцать минут без хлопанья дверью — практически рекорд! — Потрудись же объясниться или покинь наконец мою комнату, — поторапливал его секретарь, считая церемонии излишней роскошью. Кавех ощущал кожей нарастающее напряжение. Мысли как и раньше путались под чужим пронзительным взглядом: — Ты не можешь избежать этого разговора, потому что тоже любишь меня! — без промедления ответил архитектор. Сосредоточенное выражение лица его лишь подчеркивало непоколебимую решимость, и только кончики пальцев отчего-то робко подрагивали. — Что? — мудрец настороженно сощурился. Эта привычка закрепилась за ним еще со времен обучения в Академии. Архитектор знал — аль-Хайтам щурится, лишь когда тема разговора так или иначе его интересует. — Как алогично и парадоксально. Откуда бы возникли подобные чувства? Что стало бы их побудителем? — Строго произнес секретарь. Холодный голос его резал похлеще любого ножа. — Сущая глупость. — Мне плевать, какими заумными словечками ты будешь разбрасываться, — Кавех резко поднялся, приблизился к нему вплотную и ткнул пальцем прямо в грудь — туда, где билось сердце — Я вижу тебя насквозь! Будто в подтверждение этого пульс аль-Хайтама заметно участился, хотя спокойное и сдержанное выражение лица его не изменилось. Прежде, чем продолжить, Кавех еще раз взглянул на эту безучастную физиономию и замер лишь на миг, чтобы наполнить легкие воздухом: — И я видел… Твои записи. В ящике с письмами. Теперь замер уже сам аль-Хайтам. От природы бледная кожа его вдруг совсем побелела. Уголок губ нервно дернулся. — Ты рылся в моих вещах?! — Голос академика неестественно дрогнул. Кажется, он впервые терял самообладание. Кавех весь вытянулся и отпрянул — скорее от удивления, нежели от испуга. — Это вышло ненамеренно! — принялся оправдываться архитектор. — Ты сам не оставил мне выбора — опять прихватил мои ключи! Пришлось наведаться к тебе в кабинет. Тебя там не оказалось, потому я и решил искать самостоятельно. Несмотря на всю драматичность текущего момента, нам придется вновь оставить героев наедине с их мыслями. Пожалуй, это необходимо для того, чтобы помочь вам, мои читатели, внести ясность в ход последних событий, а именно — обратиться к относительно новому увлечению аль-Хайтама. Как уже было сказано ранее, с приходом весны секретарь обнаружил в себе и в окружающих ряд разительных изменений. Будучи весьма ответственным ученым, он посчитал своим долгом подобные изменения фиксировать — вернее, из общего перечня отмечались лишь те, что касались непосредственно самого мудреца.Так в кожаной записной книжке с исследованиями и появился новый раздел. К несчастью для аль-Хайтама, именно с этим разделом успешно ознакомился Кавех, когда посетил кабинет секретаря. В нем (разделе) сообщалось о личных наблюдениях мудреца. Наибольший же интерес из них представляли те, что описывали реакцию академика на взаимодействие с сожителем. Например, заметка на седьмой странице звучала следующим образом: «Снова вступил в спор с К. Ощущаю себя странно. Слабость. Лихорадка. Легкие покалывания в горле и жар в грудной клетке. Должно быть, у меня мононуклеоз?» Любимой же записью Кавеха оставалась вторая подглава на странице шестнадцать. В ней говорилось о том, что аллергия на людей — это вовсе не миф. То есть, подобное аутоиммунное заболевание действительно существует и может выражаться в аллергической реакции на эпителиальный слой кожи или волос человека: «Симптоматика при этом нарастает постепенно, приводя больного к сильному обострению. Подобно моему случаю, у пациента наблюдаются учащенное дыхание, покраснения на коже — особенно в области лица, а также легкое головокружение. Возможен насморк (лично мной подобного симптома не зафиксировано). P.S.: необходимо добыть волос К. для проведения соответствующих тестов». Разумеется, вывод напрашивался сам собой. Пролистав все записи нового раздела, архитектор покрылся знобящими мурашками и вспыхнул как полуденное солнце — Аль-Хайтам, вероятнее всего, диагностировал бы у него мононуклеоз или аллергию. Но это не имело никакого значения. Ведь теперь Кавех уверился в том, что секретарь до беспамятства влюблен в него и, совсем забыв про ключи, помчался в гостинную выяснять отношения с этим несчастным. О дальнейших событиях вам известно не хуже меня, потому не будем тратить время на излишние рассуждения и вернемся к нашим героям. На протяжении всего сбивчивого монолога архитектора Аль-Хайтам будто не замечал его — отвернулся к двери, зарылся пальцами в пряди, отливающие серебром — Кавех слышал как в голове мудреца плавились шестеренки. — Что ты видел? — шепотом произнес аль-Хайтам. — Я… — Что ты успел увидеть?! — продолжал допытываться мудрец. Речь его теперь больше походила на хрип. — Я прочитал их все, — честно признался Кавех, боясь подойти ближе. Аль-Хайтам, впрочем, достаточно быстро пришел в себя и умело вернул голосу прежнюю хладнокровность: — Как давно? — тихо, но четко произнес он. — В тот день, когда я спустился в гостинную и признался тебе. Аль-Хайтам вновь задумчиво потер подбородок, направил взгляд в пустоту: — Хорошо. Но меня интересует другое. Когда ты осознал свои чувства? Кавех умолк в нерешительности, но, спустя минуту, все же ответил: — Когда прочитал твои записи. Мудрец наконец обернулся — взгляд его совмещал в себе оттенки горечи и разочарования. — Ты неправильно понял меня, — поспешил отгородиться от своевольных порывов соседа аль-Хайтам. — Да и в себе запутался. Лучше забудем. Возвращайся в свою комнату. Секретарь поспешно схватил свой плащ со спинки стула и собирался было ретироваться — перед глазами все плыло, его отчаянно тянуло на свежий воздух. Однако Кавех не позволил ему уйти так просто. Со всей своей прытью архитектор возник перед Аль-Хайтамом и перекрыл бедняге путь к отступлению. — Ты трус! — выпалил он так, что стены в комнате зазвенели. — Думай, что хочешь. — не стал спорить академик, по-прежнему пытаясь пробраться к двери, но Кавех вцепился в него железной хваткой. — Сколько еще ты планируешь убегать? Неужели мы не можем хоть раз поговорить начистоту?! — продолжал настаивать архитектор. Пальцы его все еще подрагивали, удерживая ткань чужого плаща. — Я уже ответил тебе, — процедил аль-Хайтам, понуро отводя взгляд. — Нет, ты ушел от ответа! — выкрикнул Кавех, разжимая покрасневшие кулаки. В глазах его заблестели слезы. — Мы могли бы… Хотя бы попытаться… Тогда, в Академии, у нас же почти вышло. Почему не попробовать снова? — все еще надеясь достучаться до него, робко прошептал Кавех. Мудрец по-прежнему молчал, вслушиваясь в чужой подрагивающий голос. Не увидев на его лице даже тени понимания, архитектор сдался: — Хорошо, можешь делать, что хочешь, я больше не стану тебе мешать. Но знай, что тобой движет вовсе не голос разума, а простой человеческий страх! Кавех действительно сдвинулся в сторону, освобождая аль-Хайтаму путь, и сконфуженно прикрыл лицо ладонью. Но секретарь уходить не спешил — замер в немом ожидании. — Черт возьми, прими, наконец решение! — не выдержал его сожитель. — Либо соглашайся, либо выметайся из этой комнаты, как сам того и желал! Выгонять аль-Хайтама из его же дома видимо тоже стало своебразной привычкой архитектора. За его спиной послышались тихие шаги, ручка двери медленно повернулась — секретарь вышел из комнаты, и все вокруг смолкло. На подрагивающих ногах Кавех кое-как добрел до кровати и рухнул на простыни. Сердце в его груди выделывало бешеные кульбиты. Тяжесть, неимоверная тяжесть опустилась архитектору на плечи и мешала собраться с мыслями. Он подумал, что это ноет его душа, когда дверь вновь податливо скрипнула. — У меня есть условие… Давай заведем кота. Кавех почувствовал как на его щеку опустилась чужая шершавая ладонь, и глаза напротив вновь насмешливо сощурились.